Сейчас и навечно

Мое воображение рисовало, как сердце Сойера в данный момент тоже рвалось на части.

Он поднял голову, и это резкое и внезапное движение привлекло внимание собравшихся.

– Пожалуйста, не стоит.

Слова повисли в воздухе, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что их произнес Сойер. По залу суда пронесся коллективный вздох. Мое собственное дыхание сбилось, когда я услышала боль, пронизывающую каждый слог: голос казался измученным до глубины души.

– Пожалуйста, не зачитывайте это, – повторил он.

Сойер поднялся на ноги. Его плечи были опущены, будто он нес вес целой вселенной в каждой жилке и мышце своего тела. Но я смотрела, как он выпрямляется, как его голос становится тверже, хотя в нем все еще звучали отголоски боли с примесью любви и надежды.

– Оливия – моя дочь, – сказал он залу суда. – Это так, что бы там ни сказал тест. А через несколько недель все это не имело бы значения. Я бы пересек финишную черту закона и ходатайствовал о внесении моего имени в свидетельство о рождении. И это было бы сделано, независимо от результатов теста. Но, поскольку нахожусь на другой стороне черты закона, я могу потерять ее.

Мой взгляд был прикован к Сойеру, но краем глаза я заметила, как Голлуэй что-то отчаянно шептал своим клиентам, которые заткнули его одним движением головы – все в этом зале ловили каждое слово Сойера.

– Я воспитываю Оливию с трехмесячного возраста. Она называет меня папочкой. – Что-то в его голосе надломилось, и мое сердце треснуло вместе с ним. – А тест? Он не имеет никакого значения для меня. Не может диктовать мне, что я должен чувствовать и насколько сильно должен любить эту девочку. Я люблю ее каждой молекулой своего тела, и плевать, если какая-то молекула не соответствует. Меня не волнует, что они не совпадают. И никогда не волновало.

Он сделал глубокий вздох.

– Я уже делал тест на отцовство. Десять месяцев назад, когда Молли оставила ребенка со мной. Тот тест тоже не имел для меня никакого значения. Прошло несколько дней, но было уже слишком поздно. С той секунды, как Молли вложила мне в руки Оливию и дала понять, что она моя, все остальное ушло на второй план.

Я прикусила щеку изнутри, но слезы все равно текли по моему лицу. Миссис Эббот промокнула глаза салфеткой, а ее супруг прижал кулак ко рту, внимательно слушая.

Сойер повернулся к ним.

– Я понимаю, что вы совсем не знаете меня, но Оливия знает. Пожалуйста, не забирайте ее у меня. Я умоляю вас. Она моя дочь. Моя маленькая девочка. Спасибо… спасибо.

Он опустился обратно на свое место, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы не подскочить и не броситься к нему с объятиями. Джексон взял его за плечо и что-то сказал, но Сойер только качнул головой, прикрывая глаза руками.