Прости себе меня

"

"— Что ты здесь забыла, Муха? Какого хера ты тут оказалась? — его тёмные брови сошлись переносице, а глаза презрительно прищурились, — у тебя что, нехватка мужского внимания? Я сказал тебя разбежаться со своим оленем, а ты нашла себе ещё одного?

Озвучил то, что вертелось на языке. Ты же была девственницей? А теперь что? Во вкус вошла?

— Ты не можешь указывать, что мне делать, Гордеев! С какой стати? Думаешь, можешь распоряжаться мной? Тем, с кем мне общаться? — Даниэла нахмурилась так же, как и он. Даже смело шагнула в его сторону, поднимая указательный палец перед его лицом. Смешно...

— Разве нет? — не смог сдержать усмешку, глядя на то, как она стоит из себя сильную и независимую.

— Ты никто! Понял?! Ноль! Пустое место! — её голос плавно переходил от тихого рычания к шипению. Крылья носа взлетали, раздувая ноздри, а острый подбородок упрямо выскакивал вперёд. — Ты не имеешь никакого права указывать мне! Кто ты? Ты невоспитанный больной ублюдок! Думаешь, всё, что ты творишь, сойдёт тебе с рук? Ты ошибаешься! Рано или поздно ты ответишь за всё, что творишь! Ты ответишь за каждую слезу, что я пролила! Из-за тебя! Бумеранг так сильно пройдётся по тебе, Гордеев... ты будешь ползать в моих ногах, вымаливая прощение! Ты будешь... ссс!

От боли она поднялась на мыски и перехватила его жилистое запястье. Оскалилась, когда его рука, взметнувшись, обхватила её лицо, больно впиваясь в щёки. Продавливая их, и заставляя внутреннюю поверхность впечататься в зубы.

— Тебя заносит, Муха... не замечаешь? Я думал, что ты умнее... нельзя говорить больному ублюдку, что он больной ублюдок. Не знала об этом? Ты играешь с огнём.

Дани не могла больше произнести ни слова. Смотрела в его непроницаемые глаза и молилась про себя, чтобы хоть кто-то вышел на задний двор. Но её молитвы оставались неуслышанными, всё больше превращая её в атеистку.

Её губы задрожали, словно она вот-вот расплачется. Да... он увидел влагу в уголках её глаз. Она скапливалась, превращаясь в крошечные капельки. Одно мгновение и, солёная слезинка сорвалась с ресниц, скатываясь вниз по щеке, и ударяясь о его пальцы.

И Егор не понимал, нравится ли ему то, что он видит. Раньше нравилось. Однозначно. Он ждал этого, как восьмого чуда света. Она прекратила скрывать свои слёзы, и Гордеев перестал испытывать наслаждение от их вида. Не мог дать определение тому чувству, что скручивало ему все внутренности в тот момент, когда капелька рухнула вниз. Но это не удовольствие и не удовлетворение. Это что-то другое, чему он пока не мог найти определения.

— Убери эти сопли, — грубо произнёс, в то время как его пальцы отпустили её лицо и стёрли мокрую дорожку. Ласково. Несвойственно ему. Неожиданно. Словно удар под дых самому себе.