Счастливая Россия

На лубянской проходной баба с зареванной физиономией, конечно, не редкость, но могли увидеть сослуживцы, которые Еву знать не знают. Еще вообразят, будто лейтенант Бляхин утешает родственницу арестованного. Этого вот не надо.

Взял под локоть мягко, но цепко, вывел на улицу. Куда бы теперь? В спортмагазин «Динамо», что ли. Там всегда полно народу, и люди пялятся не друг на дружку, а на товар.

– Что, помер? – спросил Бляхин, поставив Еву в более-менее укромный закут между лыжами и брезентовой палаткой (в продаже ее не было, натянута для красоты).

Жена испуганно махнула рукой, как бы шлепая его по губам:

– Филипп, посади ее!

Лицо зло перекосилось, глаза сверкнули.

– Старшую медсестру! Фамилия – Шовкаленко! От Карп Тимофеича запах пошел… Ну это он, того… – Она сморщила нос. – Я пошла, сестру нашла. Она мне: ждите, говорит, нянечка придет. А не идет никто. Такой человек у них, сам товарищ Мягков, а они… Я снова к ней, она: «Отстаньте, гражданка. Не мешайте работать. Сказано же – придут». Мне! Отстаньте! А Карп Тимофеич, как свинья, в грязи валяется!

– Ему все равно теперь.

Вот она жизнь-жистянка, горько подумал Бляхин. Вчера ты был ей хозяин, а сегодня лопнула в мозге жилка, и ты никто, дерьма кучка.

– Напиши на нее, что она вредительствует! – шипела Ева, тряся его за рукав. – Шовкаленко ее фамилия, М.И.! Я с таблички списала! И про профессора Кнопфера доложи, лысого этого. Я к нему жаловаться – а он: «Не кричите, милая, не на базаре». Какая я ему «милая»? Это он пускай свою домработницу «милой» зовет! Посади их, Бляхин! Напиши на них рапорт!

Не в том мы теперь положении, корова ты безмозглая, мысленно ответил Бляхин, глядя на раскрасневшееся лицо жены. Вот ведь девять лет вместе прожили, а не поговоришь начистоту. Вроде как все время вдвоем и рядом, но поврозь. Будто два пассажира в купе дальнего поезда – у каждого на уме свое.

Ее вообще-то Евлампией звали, по метрике. Товарищ Мягков ласково называл Лампочкой, но когда Филипп тоже попробовал, она воспретила. Для всех остальных, включая мужа, она была Ева. Если полностью – Ева Аркадьевна. Упаси боже не Евлампия – имя стыдное, старорежимное.

У ее папаши до революции была швейная мастерская. Ева любила похвастаться перед мужем, как у них дома по праздникам кушали на фарфоре, горничную с кухаркой держали, но Патрон велел написать в анкете, что отец был портной. И ничего, Ева прошла две партчистки без сучка, без задоринки, никто не копал. Попробовали бы! Патрон был главный контролер над партчистками во всесоюзном масштабе. Он Еве и партрекомендацию дал, и в свой секретариат определил.

Карп Тимофеич в свое время слыл большим мастером по котовьему делу, потому, наверное, у него и было прозвище Котофеич.