28 сантиметров счастья

Стала довольно известным человеком, успела взять интервью у многих известных людей. А Эля пошла по ее стопам.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но Эля ни разу не упоминала… ни одним словом не обмолвилась, что моя семья как-то ей навредила. Моя фамилия ни разу не прозвучала в наших разговорах.

Она внезапно шумно выдыхает в трубку.

— Если моей маме что-то сделают, — быстро и твердо произносит она, — я тебя найду, Диана и зарежу. Реально. Попробуй только открыть рот и выболтать тайны, которые я сболтнула. Гори в аду, мерзость.

И отключается.

Телефон выпадает из моей ладони прямо в сковородку с гречкой с дурацким «чавк». Он, похоже, точно сдохнет. Или взорвется прямо на Садаевской новенькой кухне, украсив черным пятном из тушенки и кислоты белый потолок, но мне сейчас плевать. Это все часть сознания констатирует, а я просто сползаю на пол в полной прострации. Ноги перестают держать.

Я отстраненно замечаю, как на кухню заходит Хирург, но не реагирую. Я полностью опустошена. Словно какой-то злой рок ломает мою жизнь. Обычную жизнь, которую я выстроила собственными руками, не желая иметь никакого отношения к фамилии отца. Она разрушается так стремительно, словно желает или даже вынуждает, чтобы я вернулась назад… откуда сбежала.

Маньяк выключает варочную поверхность и двумя пальцами достает из сковородки мой телефон, быстро швырнув его в раковину.

— Китайский смартфон с гарниром из гречки? — слышу я хмык, — знаешь, цыпа, я не люблю экзотику. Мне бы что попроще."

"Он садится передо мной на корточки и заглядывает в лицо.

— Чё случилось? — интересуется он, — рассказывай давай.

Тело начинает трясти, словно от озноба, когда он произносит эти слова. Я понимаю, что надвигается истерика. Огромная грозовая туча, которая прольется моими слезами. Поэтому я закрываю глаза руками, словно пытаясь эти слезы остановить. Но они все равно срываются. За что? Почему Эля так? Не выслушала даже, не спросила… я ведь просто пыталась начать новую жизнь. Я любила ее. Любила и своих подруг. И институт. И даже ту комнату, где жила, и даже Веру Трофимовну.

И я рассказываю. Сбивчиво, отрывисто, и, наверное, маньяк ничерта не понимает из моих слов, но я пересказываю, как мы дружили с Элей в институте, всю нашу историю и о том, что ничего не понимаю. Не понимаю, почему я должна отвечать за грехи своего отца, о которых ни сном ни духом.

К концу рассказа мое лицо и руки мокрые от слез. Мокрые до самых локтей из-за дорожек, стекающих из-под ладоней.

— Цыпа, — слышу я как сквозь вату голос Хирурга. Говорит на удивление спокойно и размеренно, — запомни — нельзя строить счастливую жизнь на обмане и фальшивых документах.