Счастье любит тишину

Чуть не снеся хлипкую дверцу с петель, не надев ни куртки, ни ботинок, он лосем, перепуганным насмерть, ломанулся к той самой дырке…

И началось!

Солнца больше не было, как и не было его потом еще много дней, зато в изобилии хватало снега в любых ипостасях, валившегося с небес нескончаемым плотным покровом и в виде сугробов, и растаявшей на теле воды.

Юрий мотался по этому пушистому девственно-белому покрову от дырки в скале к ручейку и обратно, без обуви, в носках и без куртки, без шапки и варежек, не помня себя от выворачивавшей его рвоты и поноса.

Просветленный Тон сидел рядом с ручейком, с невозмутимым лицом наблюдая за его мучениями.

Полоскало Костромина несколько часов подряд."

"Он настолько измучился и потерял любые силы, что просто ложился на снег рядом с дыркой и лежал так до следующего приступа.

Там его и посетил ближе к вечеру брат Тон и снова протянул кружку с каким-то питьем и помог выпить, придерживая под голову. Подхватив под локоть, он помог Юрию встать и проводил в пещеру, где Костромин рухнул на свое лежбище бесформенной тушей, не в состоянии двигаться.

Но где-то через час, наверное, Тон растолкал его и снова напоил какими-то травами.

Утром повторилось все то же самое. Только еще в более отягощенном варианте – теперь Костромин практически не отходил от «толчка», умудряясь в коротких промежутках между сотрясавшими его спазмами подумать: откуда в его организме такое количество отходов, простите за натурализм, дерьма? Ощущение такое, что он уже спустил в ту дыру все свои внутренние органы вместе с мышечной тканью, а его все несло и несло…

На третий день он уже ни думать, ни размышлять не мог – постоянно соскальзывая в забытье, Костромин просто поселился у той дыры.

Утром четвертых суток он проснулся в пещере на своем спальнике, совершенно не понимая, каким образом тут оказался, проснулся от того, что его легонько потряс за плечо Тон.

Юрий сразу же прислушался к себе, но позывов мчаться к дырке не уловил и выдохнул освобожденно.

Тон показал ему жестом вставать и следовать за ним.

– Вставать? – поразился Костромин.

Какое вставать?! Он даже мизинцем пошевелить не в состоянии, но Тон показал вставать более настойчиво, и Юрий признался, еле ворочая языком:

– Я не могу.

– Преодолей себя, – вдруг сказал на чистом русском языке Тон, – и вставай.

– Нечего преодолевать, – хрипел обессиленно Костромин, – все, что можно было, я уже преодолел.

– Ты не знаешь ни себя, ни своих возможностей, – ровным тоном произнес просветленный.

И сделал шаг вперед, неожиданно оказавшись рядом с Костроминым, присел и заглянул ему в глаза.