Счастье и тайна

Мы нашли всего лишь шкаф, но мы не заглянули под все гобелены, которые там висят. Интересно, давно ли их снимали?

Я поднялась с постели — я еще не раздевалась. Меня переполняло желание осмотреть галерею еще раз.

Когда я проходила по коридору, до меня донеслись звуки голосов из гостиной на этом этаже. Я тихо спустилась по лестнице и, очутившись у певческой галереи, открыла дверь и вошла.

Слабый свет проникал сюда только от зажженных в холле свечей на стенах. На галерее было так темно и мрачно, что я сказала себе, что пытаться что-нибудь разглядеть при этом свете — пустая затея.

Облокотившись на перила, я посмотрела вниз — холл был передо мной как на ладони: не видно было только то, что делалось прямо под балконом.

Когда я стояла там, открылась дверь и на пороге замаячил чей-то силуэт. На какую-то минуту мне показалось, что это монах, и, хотя я думала, что была готова к встрече с ним, я задрожала от страха.

Но это был не монах. Это был мужчина в вечернем костюме и, когда он прошептал:

— О, господи, Кэтрин! — я узнала голос доктора Смита.

Он все еще разговаривал шепотом.

— Что вы здесь делаете?

— Мне не спалось.

Он вошел и встал рядом со мной на балконе.

Он приложил палец к губам.

— Там внизу кто-то есть, — прошептал он.

Я удивилась и подумала: «Ну и что в этом особенного, ведь в доме полно гостей», — и уже собиралась было сказать об этом ему, но он схватил меня за руку и подтащил поближе к краю балкона.

И тогда я услышала голоса.

— Дамарис! Наконец-то мы одни. — При звуке этого голоса я почувствовала почти физическую боль. И важны были не только сами слова, но и то, каким тоном они были сказаны. Голос был нежным и полным страсти. Я редко слышала, чтобы он был таким. Это был голос Саймона.

Дамарис отвечала:

— Я боюсь. Мой отец будет недоволен.

— В таких делах, Дамарис, мы должны доставлять удовольствие себе, а не своим родителям…

— Но он ведь сегодня здесь. Возможно, он смотрит на нас сейчас.

Саймон засмеялся, и в этот момент они подвинулись к центру холла. Он обнимал ее одной рукой.

Я отвернулась, у меня не было сил смотреть на это. Я боялась, что они могут увидеть нас. Представляю себе, какое унижение я бы испытала, если бы он узнал, что я наблюдала за его ухаживаниями за Дамарис.

Я направилась к выходу из галереи. Доктор был рядом. Мы вместе поднялись по лестнице на второй этаж. Казалось, он был занят своими мыслями и даже не замечал меня. Я не сомневалась, что он очень беспокоится за свою дочь.

— Я запрещу ей видеться с этим волокитой, — сказал он."

"Я не отвечала. Сложив вместе руки, я дотронулась до кольца, которое еще совсем недавно значило для меня так много.

— Может быть, бесполезно запрещать ей? — предположила я.

— Она будет вынуждена подчиниться мне, — возразил он.