Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

Докладывая комбату и комиссару о случившемся, я правдиво изложил, как вели себя жители хутора.

– Наверное, фрицев ждут. На нас волками смотрят, за руки хватали, мешали стрелять.

Присутствовал еще один политработник, как впоследствии оказалось, корреспондент газеты. Никогда бы не подумал, что в такой тяжелой обстановке можно думать о газетных делах. Он уставился в меня сквозь круглые стекла очков.

– Ты ничего не путаешь?

– Выходит, жители хутора настроены враждебно к нашей армии?

– Получается так, – пожал я плечами. – Впрочем, они не ко всей армии, а к нам относились враждебно. Кому понравится, когда возле твоего дома стрельбу начинают. Мы ушли, а фрицы снова придут, сожгут их к чертовой матери.

– Они обязаны были эвакуироваться, а дома сжечь сами.

– Там деды с бабками и дети были. Куда им идти?

– Конечно, лучше под фашистов лечь, – наседал на меня политработник. – Странная у вас логика, товарищ сержант.

Что такое логика, я не знал. Понял, что занял не ту позицию, и разозлился на очкастого. Хорошо здесь рассуждать, а там люди хотят лишь выжить. Куда им идти? Хозяйство бросить, собственные дома сжечь. Они еще не рехнулись.

– В том хуторе, наверное, казаки живут? – понимающе кивнул очкастый. – Мало их били…

– Я не спрашивал. В здешних хуторах все смешались: русские, хохлы, казаки…

– Что, казаки не русские?

Я окончательно запутался. На выручку пришел комиссар батальона. Сказал, что сержант Мальков хоть и политически незрелый, но боец храбрый и пользуется доверием. Я попросил разрешения уйти, но политработник из газеты переключился на другую тему. Забыв про мою политическую незрелость, стал уточнять насчет поисков немецкими снабженцами зимнего жилья. Я повторил, что слышал, и добавил от себя:

– Шатались, печки рассматривали. Беспокоились, как бы не замерзнуть зимой. У нас с ноября метели задувают, в пяти шагах ничего не видно.

– Вот так, дорогие товарищи, – хлопал себя по колену газетчик. – На дворе лето, а фашисты уже хаты на зиму присматривают. Значит, нет у них уверенности в своих силах.

Комбат и комиссар вежливо кивнули. Очкастый не из простых корреспондентов, имел в петлицах две шпалы. Хорошо, что прекратил разговоры о политической неграмотности бойцов батальона и ухватился за другую тему. Ушел довольный, унося блокнот со своими каракулями и письмами немцев. На прощанье еще раз похвалил меня и заявил, что с такими молодцами можно в огонь и воду. Комбат отпустил нас с Рогожиным. По дороге я обидчиво высказал ротному:

– Ну, вот, товарищ старший лейтенант. Неплохо получилось, а вы меня со взвода сняли.

– Ничего, Мальков, – рассеянно кивнул командир роты. – Еще повоюем.

Вечером мы хоронили погибших в разведке ребят, в том числе моего товарища Григория Черных.