Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

Их запускали с высоты сразу по три-четыре штуки. Люди нырнули в траншеи и защитные щели. Обстрел длился с полчаса. Ранило двоих штрафников, одна из мин шарахнула в могилу, разворошив мертвых.

– Заканчивайте быстрее, – командовал Надым. – Какая разница, мусульмане или христиане. Там все помирятся.

Разносили завтрак: стограммовый брусочек медового масла на троих, горстку давленого галетного печенья и по три папиросы.

– Это все? – недоуменно спрашивали у Надыма. – После боя водка положена.

– Воду пока хлебайте. Часа через два чаек организую. Вечером кашу принесут.

– Ты до вечера еще доживи.

Больше всего страдали от нехватки курева. Обыскали все закоулки, вывернули карманы мертвецов. Собирали давленые сигареты, щепотки подмокшего влагой и кровью табака. Пропитанный кровью табак вызывал кашель и тошноту, его с отвращением выбрасывали. Аркаша Сомов нашел медальон. С одной фотографии смотрела миловидная женщина, с другой – господин с круглыми сомовьими глазами, чем-то похожий на самого Аркашу.

– Это никак ты со своей женой? – спросили у него.

– Нет. У моей рожа в два раза шире, ни на какую фотку не уместится.

– Не любишь ты свою бабу, – сделали вывод.

– Она что, водка или мясо, чтобы ее любить, – отпарировал Сомов, но медальон спрятал. – Серебряный, подарю, если вернусь.

Политрук Воронков жестоко пострадал. Пропали синие полковничьи бриджи и теплое белье. От колена до бедра протянулась полоса мелкой ожоговой сыпи. Кожа покраснела, горела и нестерпимо чесалась.

– Не надо чесать, – удержал его старшина Глухов, который по-прежнему крутился возле начальства. – Заразу занесешь, флегмона начнется, а там до заражения один шаг. Правда, Машутка?

Из санбата прислали двух санитарок, Машу Васнецову и Тоню Мурзину, для первичной обработки раненых и эвакуации в тыл. Маша Васнецова, возрастом помоложе, сделала Воронкову укол от столбняка.

– Скоро в санбат отправлять будете? – спросил Виктор Васильевич.

– Вас пока не велено.

– Это кем же не велено?

Обе санитарки деликатно промолчали. Не разрешил эвакуировать политрука в тыл, конечно, Елхов. А кто же еще?

Санитарки занимались в основном обожженными бойцами. В отдельной землянке их лежало трое. Там пахло гниющей плотью, мочой и гарью. Огнеметная струя наделала дел. Тех, кого полегче, эвакуировали. Но этих троих было даже страшно тронуть. Они находились на зыбкой грани жизни и смерти и жестоко страдали от боли.

Когда одного из них хотели погрузить на носилки, в теле что-то зашуршало, треснули обугленные кости, изо рта потекла угольно-черная кровь. Другой не позволял к себе прикоснуться, на сожженной коже не оставалось пятачка, чтобы воткнуть иглу с инъекцией морфия.