28 сантиметров счастья

Кажется, он раздражен своими неудачными попытками. Он вообще никогда не отличался особой ловкостью, — доберемся на попутках. Он нас защитит.

Я закатываю глаза. «Отец, отец, папа, папа». Сколько уже можно? Черт, Мир — папенькин сынок. Эталонный. Все разговоры только о родителе.

— Я не соглашусь на это, — скептически отвечаю я, — во-вторых, откуда ты знаешь, где он сейчас? Если их дом сгорел… то они могут быть где угодно.

— Мне донесли. Какая уже разница? Эти люди уже мертвы, судя по всему. Они мне и помогли убежать. Слушай, дай я на твое плечо встану и попробую подтянуться за край забора…

Я растерянно моргаю. Он мне серьезно это предлагает?

Еще один факт, который меня тревожит — как легко брат говорит о смерти других людей. Напоминает, черт его побери, отца. Он тоже не парился о чужих жизнях. Мне не хочется верить, что Мир станет таким же, как он. Но сейчас брат, похоже, вообще ничего не замечает. Ни моих слов, ни отношения родителей ко мне — он опять предлагает мне вернуться к человеку, который меня едва не убил. Я же говорила ему об этом. Неужели он реально превращается в эгоистичную скотину?‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я могу родить, поднимая тяжести, Мирослав, — я качаю головой, — ты не пару кило весишь.

— Да блин, Ди… — ругается он, потом я слышу шорох ботинок по камню, брат матерится, цепляется кое-как за кирпичи повыше и резкими движениями добирается до вершины забора. Подтягивается, глупо отклячив задницу, рвет футболку, но забирается наверх.

— Молодец, — шепчу я. В этот момент брат с тихим «бах» спрыгивает на другую сторону и я закашливаюсь от неожиданности, — эй, а я как?! Мне нужна помощь.

— Ой, блин, — раздается растерянное с той стороны, — я что-то не подумал об этом…

Хотя брат этого не видит, но я чувствую, как на моих губах появляется кривая улыбка. А еще впервые появляется мысль: черт, а он обо мне ли думал, когда пришел спасать? Или я всего лишь инструмент для того, чтобы сохранить жизни его семьи? Идеальный план — вернуть меня папочке под видом помощи. Единственный работающий.

Если же он настолько любит меня, то какого черта он не думает о моем положении?

— Слушай… — начинаю я, чтобы высказать ему свои мысли, как неожиданно я слышу треск веток за спиной. Потом чужие голоса.

Я подпрыгиваю, как испуганный зверек, вцепляюсь ногтями в кирпичи, надеясь одним мигом взобраться наверх. Но сил не хватает. Ногти вспыхивают болью, коленки чиркают по кирпичам и я падаю вниз.

Брат вскрикивает. Потом я слышу удар. Словно кто-то прописал хук в челюсть.

Я нашариваю в траве пистолет, и когда сжимаю на холодной стали пальцы, передо мной внезапно вырастает темная фигура.