Самая страшная книга 2019

Уготовить своему лицу участь бомжовой рожи ему не улыбалось, так что он осторожно сполз вниз, присев на корточки, и посветил фонариком. Луч уперся в сгусток темноты в трех-четырех метрах впереди – видимо, искомое бомжовое лежбище.

– Мяу! – призывно раздалось оттуда.

В принципе, можно проползти на пузе… Бог с ними, с футболкой и штанами, наконец-то его одиссея по этому проклятому подвалу закончится.

– Всем кругом от чучела горестно и тошно… – ласково пробормотал он, подкручивая фонарик, чтобы выставить режим узконаправленного света.

Острый луч ощупал пол, потом трубы, а потом…

От котенка не осталось практически ничего. Свесившаяся тряпочкой пустая шкурка, веревочка хвоста и голова с отвисшей челюстью и вывалившимся сухим язычком – как будто кто-то нацепил малыша на манер дурацкой пальчиковой куклы. Безвольно повисшие лапки подрагивали, когда тельце дергалось то в одну, то в другую сторону.

– Мяу, – раздалось откуда-то над котенком.

Кирилл поднял голову и фонарик повыше…

…и хрипло выдохнул.

Это были не совсем щупальца – скорее это напоминало множественно сегментированные лапки, волосатые и грубые, гнущиеся во все стороны и в любой своей части.

На одной из них торчало что-то сморщенное, скукоженное, с клоками – шерсти? волос? Из него тянулась тонкая ниточка, на которой, как шарик из детской забавы, болтался белесый высохший комок.

Все остальное – темнота, густая, плотная темнота, которую не мог прошибить луч фонарика. И в этой темноте горели три ярких красных, с горизонтальным зрачком глаза.

Он столько раз читал в дешевых ужастиках эту фразу: «Глаза горели ненавистью», – и всякий раз ухмылялся: как это можно определить? Глаза не могут гореть – как не могут светиться, сверкать и делать многое из того, что приходит на ум бездарным авторам. Максимум – бликовать отраженным светом, и то не всегда. Да и выражать какие-либо эмоции глаза не могут. Это всего лишь покрытый слизью шарик с цветным пятном посередине – какие эмоции? За них отвечает мимика лица – брови, рот, носогубные складки, в конце концов…

Марина терпеть не могла эти его рассуждения – жаловалась, что он на корню убивает все обаяние книги. Кирилл же возражал, что он всего лишь ратует за правду и прозу жизни.

И вот теперь он понял, как ошибался.

Ужас продрал его до печенок, скрутил в тугой узел желудок и заставил мочевой пузырь сжаться и расслабиться. В паху намокло и потеплело. В этот момент Кирилл не отвечал за свое тело, да и вряд ли вообще ощущал его – взгляд был прикован к жутким глазам, что глядели на него из темноты. Да и глядели ли? Вряд ли можно было подобрать слово, которое хотя бы приблизительно описало то, что делали эти глаза.