Сахар на обветренных губах (СИ)

Яйца зашкварчали в сковороде, я их присолила и выключила плиту, чтобы они дожарились от температуры разогретой сковороды.

Взяв разделочную доску и булку хлеба, всё под тем же неустанным контролем вдрызг пьяного барина, я повернулась к обеденному столу и начала резать хлеб.

— Я тебе собака, что ли? — рявкнул отчим и в секунду оказался рядом со мной. Настолько близко, что его пузо тёрлось о мой бок. Это чё за куски?! — вопросил он. Взял кусок хлеба и с силой швырнул его мне в лицо. — Тоньше режь! Тоньше, блядь! Сколько тебя можно учить?!

И снова мне в лицо прилетел очередной кусок хлеба. И толстые пальцы ткнули до боли скулу.

Внутри меня поднялась буря из злости и желания мести. Рука с ножом, словно по своей воле, взметнулась вверх, острием в сторону глотки отчима, скрытой двумя подбородками.

— Дохуя смелая? — усмехнулся он цинично. — Ну, давай. Режь!

Он с силой обхватил мою руку с зажатым в ней ножом и прижал лезвие к жирному горлу.

— Режь, сука! Что смотришь? Ссышь? — едко выплюнул он своей раскрасневшейся от гнева рожей. А я до боли стискивала зубы, борясь не только с его рукой, но и со своей, которая не желала отступать. — Ну, давай! Ты же хочешь! Хочешь?

Ты даже не представляешь себе, насколько, ублюдок.

— Алёна, не надо! — и только внезапно раздавшийся крик сестры заставил меня вернуться в реальность, в которой я не желаю становиться убийцей.

Несколько раз моргнув, я избавилась от грязного морока и попыталась отнять руку с ножом от горла.

Но отчима это не удовлетворило.

— Нихуя не умеешь, шваль! Отойди! — выронил он нервно. Выхватил из моей руки нож, размашисто полоснул им в воздухе в районе моего живота и оттолкнул меня в сторону, приступив к нарезке хлеба самостоятельно.

Я не сразу поняла, в чём дело, когда услышала новый Катин вскрик, в котором не было ни единого слова. Только неподдельный ужас читался в детских глазах, которыми она смотрела куда-то в район моего живота."

"Опустив взгляд, я увидела красное, будто разрастающееся пятно на светлой футболке по правому боку. А по руке моей вниз ползли две тонкие красные змейки, срывающиеся с кончиков пальцев и каплями разбивающиеся о пол.

Я пошатнулась. К горлу подступила тошнота. По спине прокатилась холодная волна пота.

Восприятие окружающей действительности атрофировалось. Ни звуков, ни запахов.

Ничего.

Только я и капли крови на полу у правой ноги. И полное непонимание, почему я не чувствую боли.

Я, вообще, ничего не чувствую.

Всё замерли и смотрят на меня, ожидая чего-то, пока я сама не понимала, что произошло.

— Не бойся, Кать, — произнесла я, скорее, на автомате сестре, которая тряслась от ужаса и вжималась в прибежавшую на её крик маму.