Сахар на обветренных губах (СИ)

Я, наверное, мазохистка, но эта злость в его поросячьих глазах на красном лице реально доставляла мне удовольствие. Я понимала, что я его сделала. Не физически, так морально — точно. Наверное, с тех пор я и разучилась плакать на людях. Плачу только когда одна: в туалете или в комнате ночью, но, чтобы под одеялом.

— Кусаешь губы и терпишь? Оттуда эта привычка?

— Губы? — я машинально поджала их прошлась кончиком влажного языка. — Я недавно думала об этом. После ваших слов о том, что я жую губы, когда вру, — напомнила я с улыбкой. — Это осталось от папы. Чтобы нас не ругала мама и не загоняла домой, мы в киоске недалеко от дома покупали свежий хлеб и масло в ванночке. Я не помню, как оно называлось. Помню только, что там на крышке была нарисована коровка, и оно било очень вкусным. Самым вкусным и мягким. И у папы в машине, в бардачке, была маленькая стеклянная банка с сахаром. Так вот, чтобы мама нас не загоняла домой, мы делали бутерброды с маслом, посыпали их сахаром и ели, сидя на капоте. Много разговаривали. Обо всем. Папа всегда меня слушал. Я знала, что ему действительно важно и интересно всё, о чем я говорю. А потом бутерброды заканчивались, и мы с папой снова брались за бесконечный ремонт нашей машины. А на губах, в уголках или по контуру, всегда оставались сладкие кристаллики сахара. И, вроде, уже давно поели, уже снова проголодались, а всё равно сладость тех бутербродов ещё осталась. Не знаю… — повела я плечами. — …может, я снова пытаюсь найти этот сахар, каждый раз закусывая или облизывая губы. Но ничего не нахожу. Ну, кроме того, что они постоянно обветренные, болят и чешутся. А чтобы не плакать, я просто сжимаю челюсти. И думаю не о том, как мне больно или обидно, а о том, как ненавижу. Для отчима у меня ненависть, а для всех других, наверное, юмор. Проще отшутиться, чем рассказать слёзную историю своей жизни. Ненавижу, когда кто-то видит мои слёзы."

"Даже сейчас, закончив черный, как ночь, рассказ о себе, я улыбнулась.

Посмотрела на Константина Михайловича, который, шумно вздохнув, подался вперед. Уперся локтями в свои колени и поймал мой взгляд.

— Раз уж этой ночью мы максимально друг перед другом разделись, предлагаю перейти на «ты». Разумеется, только вне стен универа.

— Вы хотите перейти на «ты» после того, как мы увидели, насколько мы внутри уродливы? — повела я бровью, грустно улыбнувшись.

— Мы не уродливы, Алён. Мы покалечены. Это разные вещи. Уродливы те, кто с нами это сделал.

Я опустила взгляд и молчаливо повела плечами.

Он прав, но согласиться полностью с его словами я не могу. Я знаю, что я далеко не белая и пушистая. Моя грубость тоже делает меня уродливой, хоть и проявляется она в те моменты, когда я пытаюсь защитить себя или сестру.