Сафари

Я подумал о том, какое интересное описание пошлю я читателям «Часов досуга», и тут мне стало страшно: неужели; я все случившееся со мной буду оценивать только с этой точки зрения?

Когда я слез с верблюда, ко мне подбежал Кольман: из раны на его голове текла струйка крови, которая терялась в густой бороде. Торопливо протерев очки, он сказал: «Надеюсь, вы не ранены?»

Я утвердительно кивнул головой и, несмотря на его протесты, внимательно исследовал рану на его голове.

— Неудачный удар саблей, который содрал кону; кость не повреждена. Я очень рад!

— Да, к счастью, это ерунда. Но пойдемте — надо помочь мудиру. Как по-вашему, что это все значило?

— Ничего особенного. Они приняли нас за итальянцев; это, очевидно, те самые бедуины, которые перестреливались с нашим отрядом у Бир-Агроны.

Изъеденное оспой лицо мудира было желто, как воск; слуга, стоявший возле него на коленях, показал нам глубокую рану внизу живота.

— Это был последний выстрел одного из этих собачьих детей, — сказал он.

Я с сожалением посмотрел на мудира и спросил, сколько людей у нас осталось в живых.

— А как ты уцелел? Жив ли твой верблюд? — спросил я слугу. — Да? Тогда садись на него, догони наших людей и прикажи им немедленно вернуться. Спеши, но будь осторожен!

— Хорошо, — сказал он и, вскочив на своего верблюда, умчался по тому же направлению, куда ускакал Ассул с остальными слугами.

Я оставил мудира на попечение Кольмана и пошел с единственным не раненым слугой в обход по полю сражения.

Один из наших был убит, двое тяжело ранены; один умер, когда я притронулся к нему, — у него саблей была перерезана сонная артерия. Рядом с ним лежал бедуин, очевидно, ранивший его, сжимавший в руке кривую саблю. Его глаза с ненавистью смотрели на меня: когда я попытался отнять у него саблю, он плюнул мне в лицо.

— Дурак! — крикнул я. — Бог наказал вас слепотой, мы не итальянцы. Там вот лежит мудир из Джарабуба, то есть ваш же чиновник. Посмотри, как вы отделали его. А тот, который стоит возле него на коленях, — это такой же бедуин, как и ты, а я немец и всегда был другом вашего народа, который дал мне имя Абу-Китаб! А тебя Аллах накажет тем, что тело твое умрет раньше тебя: у тебя пуля засела в позвоночнике.

Он от ужаса застыл на месте с разинутым ртом, затем в отчаянии натянул свою чалму на глаза и, бросившись лицом в песок, глухо завыл.

Немного поодаль я увидел картину, которая заставила меня содрогнуться от ужаса: возле околевшей лошади на песке лежал маленький туземец — слуга Кольмана, у него на виске была еле заметная ранка, из которой каплями сочилась кровь, его детский рот был полуоткрыт, на коричневом лице застыло то же самое выражение трогательной красоты, которое было при жизни.

Нападавшими был оставлен только один труп и две смертельно раненых лошади.