Сафари

Здесь мы могли наблюдать с каким умением улавливался малейший родничок, спрятанный под папоротниками и мхами, и проводился по бамбуковым трубам вниз через крутые склоны, глубокие пропасти. Из многочисленных маленьких источников вода проводилась через тщательно оберегаемые рвы по узким каналам на плантации.

Нас поразил резкий контраст между светлой, приветливой, плодородной местностью, которую мы только что прошли, и угрюмыми, безжизненными, погруженными в меланхолическую тишину девственными лесами, в которые мы теперь вступали. Как будто мы с экватора неожиданно попали прямо в Лапландию.

Внезапно Томи Балдан остановился. Втягивая носом воздух, он воскликнул: «Там слоны!» и указал рукой направо. Сейчас же замолкла болтовня наших носильщиков, они остановились у поворота дороги и с опаской начали поглядывать на ложбину, тянувшуюся вверх по косогору; она была прямая, как стрела, точно ее проложили тут посредством полдюжины паровых катков.

— Тембо, бана, винги зана! (Слышишь, господин, слоны, их очень много!) — сказал вполголоса толстый носильщик моей камеры и до того смешно стал вращать белками своих глаз, указывая на ложбину, что обе девушки покатились со смеху.

Ионатан испуганно повернул к ним голову, услыша непочтительные звуки вблизи их величеств слонов, и, упав на колени, разразился молитвой, которой его обучили миссионеры. Меня возмутила эта идиотская набожность; я не дал произнести даже нескольких слов, толкнул в спину, распорядился сделать остановку и принести дров для приготовления кофе. Томи кофе не пил. Ему, как сыну одного из величайших охотников Африки, хотелось помчаться вслед за слонами. И до самой хижины Бисмарка Томи с огорчением уверял меня, что сегодня он впервые в жизни увидел слона, который мог бы дать более ста кило слоновой кости, и что он не мог застрелить это животное потому, что проклятые англичане объявили эту гору запретной для охоты. Так как я защищал «проклятых» англичан и находил их постановление целесообразным, мы горячо спорили в продолжение всего пути к хижине Бисмарка, и Томи до следующего утра со мной больше не разговаривал.

Хижину мы нашли в ужасном состоянии: пол был местами проломлен, а местами сгнил; крыша ввалилась, столы, скамьи и ставни были сожжены взамен дров, глиняная печурка была наполовину разрушена, а железная плита украдена. Уже при первом моем подъеме я провел здесь ночь, замерзая от холода даже при закрытых окнах и дверях и при сухой погоде. Сейчас же лило как из ведра, и сквозь все отверстия и щели проникала отвратительная, пронизывающая сырость. Небольшое количество дров, находившееся в хижине, ушло у нас на варку пищи, а все, что росло снаружи, так же годилось для топлива, как мокрая губка.