Летний сад

Потом она добавила громче: – А почему ты не можешь просто сказать, что это она должна перебраться куда-то еще? Скажи, что это она должна уйти, а не ты. Почему она должна остаться? Это твоя квартира. Она записана на тебя. И это ее проблема, если ей негде жить.

Марк что-то пробормотал, Татьяна не расслышала, но зато услышала ответ Даши:

– Да ты смеешься? О боже мой! Боже мой!

– Она мне сообщила только на прошлой неделе, – быстро произнес Марк. – Я не знал. Она говорит, теперь незаконно избавиться от него.

– О да, вот причина оставить ребенка! – закричала Даша.

– Ну, она сказала, что и не хочет от него избавляться.

– Она тебе сказала, что у нее будет ребенок, и ты теперь стоишь передо мной под цветущей вишней и придумываешь, как от нее уйти?

Татьяна услышала звуки борьбы, звук пощечины, шаги, плач, услышала, как Даша уходит, плача и говоря:"

"– Какое же ты дерьмо, Марк! Какое же ты чертово дерьмо!

Марк остался снаружи, курил. Татьяна слышала его даже сквозь подушку на голове, как он пинал ветки, что-то бормотал, закуривая одну сигарету за другой.

Он уехал обратно в Ленинград на следующее утро, на рассвете, в тумане. Никто не видел, как он уходил, кроме Татьяны, провожавшей взглядом его сутулую спину и сумку в руке, когда Марк тащился по дороге. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида, а на пастбище вышли коровы и зазвенели колокольчиками.

Татьяна даже не читала, она просто лежал на боку и жалела свою несчастную сестру.

Вечером в субботу, после похода с Дашей в женскую общественную баню, они молча возвращались домой, чистые и горячие, красные. Сайка, которая в баню не ходила, спросила, хочет ли Татьяна выйти поиграть, но Татьяна снова отказалась. Дома Даша взбила для Татьяны яичный желток с молоком и сахаром, и Татьяна, выпив это, улеглась на диван на веранде, положив голову на колени сестре.

– Дашенька, сестренка…

– Да? – Голос Даши звучал печально.

Татьяна сглотнула:

– Хочешь послушать смешную историю?

– О да, пожалуйста. Мне просто необходимо что-нибудь смешное, чтобы взбодриться. Расскажи, милая.

– Сталин, как председатель президиума, вышел перед парламентом с короткой речью, минут на пять. Ему зааплодировали. Все встали и аплодировали минуту. Потом еще минуту. Потом еще минуту. Они стояли и аплодировали. Но… еще минута. Аплодисменты. Они стояли и продолжали аплодировать, а Сталин стоял перед ними на трибуне со скромной улыбкой, просто воплощение скромности. Еще минута. Аплодисменты. Никто не знал, что делать. Они ждали какого-то сигнала, но от скромного невысокого человека сигналов не было. Еще минута прошла. А они все стояли и хлопали. Уже одиннадцать минут прошло. И никто не знал, что делать. Кто-то должен был прекратить аплодисменты.