Сабля, трубка, конь казацкий

Сперва харчи принесу. Заодно и с мыслями соберусь. А то они у меня сейчас, как те овцы без чабана. Разбрелись по всем закоулкам.

Полупуд только хмыкнул. А когда я отошел достаточно далеко, чтобы казак решил, что я не услышу, негромко прибавил:

– Слышал, старый, с кем у одного костра сидеть довелось? Тут, когда хоть одна дельная думка морду кажет, не знаешь куда от счастья бежать. А у него – целая отара… То-то… Так что не отлынивай, тащи еще дров.

Небольшой ручеек – шагом переступить и не замочить ног – тихонько журчал между трав, обозначая себя не видом бегущей воды, а густой и темной зеленью. Путевая нить в жухлой степи, указывающая верное направление.

Мы с Василием бредем вдоль нее уже часов… Навьючив седла, бесаги и прочую амуницию, без зазрения совести, изъятую из запасника Остапа.

Сколько точнее топаем? А шут его знает… Сам бы не отказался от любых часов, на которых делений больше, чем четыре: «утро», «день», «вечер», «ночь». Никак не научусь определять время по тени. Выходили – едва серелось, а сейчас солнце уже почти над макушкой зависает. И жарит так, что невольно правый глаз щурить приходится, чтобы шею не свернуть, постоянно отворачиваясь. Вот когда б пригодилась бейсболка или хотя бы широкополая шляпа. Как только доберусь до цивилизации – головным убором озабочусь в первую очередь. А то хоть седло надевай.

Кстати. Почему нет? Кто меня тут увидит? Носят же на Востоке кувшины на головах…

Как там в наставлениях по боевым единоборствам? Мысль опережает действие, или наоборот? А я чем хуже?

– Ты только ржать не начни? – проворчал Василий, который, как и положено командиру, замыкает колонну. А мне, как наименее полезному члену отряда, любезно предоставлена возможность встречать любую возможную опасность. Которой, слава богу, пока не видать… Может, выбрали лимит? Хотя бы на эту неделю…

Должен признать, Василий умел ждать. Приправленная двумя горстями перетертых в труху сушеных грибов – угощение байрачника, саламаха булькала, источая дивные ароматы. Я травил одну байку за другой, едва успевая переводить их на здешний лад. Даже спеть попытался, но этого душевного порыва сотрапезники не одобрили. Причем дружным хором. Никогда не думал, что все так плохо. Надо будет взять пару уроков вокала при случае. А хоть бы у лирника или кобзаря.

Короче, «Ревет и стонет…» пришлось закончить речитативом. Этот вариант публике пришелся больше по вкусу, так что на бис я еще исполнил отрывок из Гоголя. О редкой птице, долетающей до середины Днепра.

И как оно часто бывает, без какой-либо внятной привязки, но именно в тот момент, когда я произносил: «Чуден Днепр и при теплой летней ночи…», – вертевшаяся в голове мысль окончательно сформировалась. Соответственно, я запнулся, потерял нить повествования и умолк.