Обращаться с осторожностью

Мне подумалось об этих конкурсах: девушки были неестественно красивыми, высокими, идеальными, как пластиковые куклы. Потом я подумала о тебе, приземистой, коренастой, перекошенной, словно корень, который рос от ствола неправильно, с лентой, пересекавшей твою грудь.

Желудок сдавило спазмом.

— Ложись уже спать! — сказала я более резко, чем хотела, а потом досчитала до тысячи тридцати шести, пока ты не засопела.

Я спустилась на первый этаж, на цыпочках прокралась на кухню и открыла холодильник. В доме совсем не было еды. Возможно, мне пришлось бы есть лапшу быстрого приготовления на завтрак. Честно, родителей можно было уже привлечь к суду за жестокое обращение с детьми, если они не сходят в магазин.

Я порылась в отсеке для фруктов и достала высохший лимон и корешок имбиря.

Я захлопнула холодильник и услышала стон.

Перепугавшись — а что, если люди, которые вломились в дом, насилуют девочек с синими волосами? — я подкралась к кухонной двери и выглянула в гостиную. Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я увидела, в чем дело: стеганое одеяло было перекинуто через спинку дивана, подушка лежала у отца на голове, а он сам перекатился набок.

Я ощутила ту же боль в желудке, как и при твоих словах о королевах красоты. Вернувшись на кухню тихонько, как мышка, я провела пальцами по столешнице, пока они не коснулись рукоятки ножа для мяса. Я забрала его с собой наверх, в ванную.

Первый порез причинил мне боль. Я смотрела, как, словно волна, поднимается кровь, как струится по моему локтю. Черт, что я наделала? Я включила холодную воду, подставила под струю руку, пока кровь не замедлилась.

Потом сделала параллельный надрез.

Они были не на запястьях, не думай, что я пыталась покончить с собой. Просто причинить вред и понять, почему мне так больно. Все было прозрачно: ты делаешь надрез, чувствуешь боль, и точка. Внутри что-то нарастало, словно горячая волна, и я лишь добавляла жара. Я вспомнила про маму, как она делала коржи для пирога. Она протыкала в них маленькие дырочки. «Чтобы он дышал», — говорила она.

Я закрыла глаза, предвкушая каждый тоненький порез, испытывая прилив облегчения, когда со всем было покончено. Господи, как мне было хорошо! Это нарастающее чувство и сладкое освобождение. Мне придется спрятать эти отметины. Я лучше умру, чем позволю кому-нибудь узнать про них. Но я также гордилась собой. Такое совершали безумные девчонки, которые сочиняли стихи про свои органы, наполненные вязкой смолой, или густо подводили глаза карандашом в египетском стиле, а не хорошие девочки из хороших семей. А значит, либо я не была хорошей девочкой, либо не относилась к хорошей семье.

Я приподняла бачок унитаза и сунула внутрь нож. Возможно, он мне еще понадобится.