С небес на землю

 – Ты слишком долго был несчастен, оболган и презираем. Ну что? Хорошо там, в аду?..

Он помолчал, ожидая, когда змеи начнут атаку.

Но больше не было никаких змей.

Господи, они же подохли!.. Маня их истребила своей неуемной любовью. Сожгла. Испепелила.

– Возвращайся, – попросила Маня. – Возвращайся ко мне. Давно пора.

– Тебя не было. Не к кому было возвращаться.

Маня наклонилась вперед, пристроила ему на грудь кулачки, один на другой, а сверху угнездила подбородок. Прямо у него перед носом сверкнули ее очки.

– Как тебя звала бабушка? У тебя же была бабушка?

У него дрогнули губы.

– Была.

– Как она тебя звала? Ну, не Алексом же!..

– Саней, – глупым голосом выговорил он. – А если сердилась, Сашей. Или Сашкой. Зачем тебе?..

– Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь.

Он снял с нее очки и осторожно пристроил куда-то себе за голову, в развал подушек. И провел пальцами по ее лицу, по глазам.

– Почему ты со мной? Пожалела?..

– Иди ты в задницу, – предложила она, не открывая глаз, и улыбнулась. – Я не занимаюсь благотворительностью, я тебе уже говорила!

Он притянул к себе ее лицо и поцеловал, кажется, в первый раз за всю эту невозможную ночь по-настоящему – нет, во второй, первый был там, на набережной! – и свобода вдруг ударила ему в голову, и разлилась, и зашумела, и заискрилась там."

"И когда в голове осветилось, оказалось, что, пожалуй, все не так уж и страшно, – особенно если не ждать, что змеи, выползшие из тьмы, вот-вот начнут его терзать. Не осталось ни тьмы, ни змей!..

Он не мог от нее оторваться даже на секунду, но ему обязательно нужно было сказать!..

– Маня, – с трудом прошептал он. – Я свободен.

– Я знаю.

– И я не литературный персонаж!..

– Вот это удача.

За локти он подтянул ее повыше, они сцепились взглядами, как давеча на набережной руками – не оторваться, не расцепить.

– Это ты? – спросил он зачем-то, и она поняла и кивнула очень серьезно.

И тут он заспешил так, как будто до конца света осталось восемнадцать секунд.

У него не было времени ни трогать, ни гладить, ни узнавать. Он должен был взять ее себе, присвоить, завладеть – так, чтобы не осталось ни малейших сомнений, что она может принадлежать только ему, ему одному, и всегда принадлежала, и всегда будет!..

Он то ли рычал, то ли стонал, то ли плакал, а конец света приближался стремительно, и никогда в жизни ему ничего так не хотелось, как этого самого апокалипсиса, взрыва, за которым придет… освобождение.

Мир, в котором он жил столько лет, задрожал, стал сотрясаться с каждым ударом сердца все сильнее, и холодные бетонные стены его пошли трещинами, а потом от них стали отваливаться куски, и он понимал только, что там, снаружи, нестерпимый свет, и закрыл глаза, потому что не мог его выносить.