Свидание с развратным фавном

Сеня, а ты венок-то живому покупал, что ли? – И вдруг она обозлилась: – Шиш противный! Ты пошутил, или…

Шишов устало брякнулся на стул и тихо попросил:

– Слышь, Сим, ты хоть пожрать дай чего, а то я от нервов такой голодный становлюсь…

Серафима вытащила из холодильника небогатые запасы, быстро накромсала в тарелку недорогой колбасы и стала намазывать бутерброд.

– Ты, Сень, не молчи, ты говори чего-нибудь. Пока я бутерброды делаю, у тебя рот еще не занят, говори давай.

Но Шишов уже занял рот – запихал туда колбасу и потом еще затолкал кусок хлеба. Однако говорить не отказывался.

– Понимаешь, там отчего-то мужчина скончался!

– Ну понятно, кладбище же, там вообще столько народу… Я вот как-то на родительский день ходила… – сочувственно мотала головой Серафима.

Шишов посмотрел на нее, как на старые ботинки, – с глубоким сожалением.

– Дура ты, Кукуева, я не про это, – наконец прожевал он. – Сын Костеренков, Кирилл, умер. Понятно тебе? А нас потом до вечера держали в милиции, разбирались, как такое могло случиться.

– Подожди, Сеня, не пихай в рот колбасу-то! – ухватилась Сима за руку Шишова. – Ты говоришь, чей сын-то скончался?

– Ну, Кирилл этот, он чей сын? Костеренков? Вот, значит, он и скончался. Ой, там такое… Дай-ка бутерброд!

– Да хватит уже есть-то! – не выдержала Кукуева. – Сначала расскажи, потом жуй!

Шишов и сам уже отодвинул тарелку, хлопнул стопочку и заговорил:"

"– В общем, такая картина вырисовывается. Я, значит, пока с венком за Верой мотался, все было тихо и спокойно. Она, как и полагается, печалилась, подвывала и как-то подозрительно памятнику подмигивала. А потом, вижу, нервничать стала. На меня так поглядывает, вроде как и неприятно ей, что за ней мужчина ухаживает. Ну, с венком и послала меня… к могилке, короче, послала. Я возлагаю венок, а сам ухом прислушиваюсь, с кем там моя дама разговаривает. А она не с кем-то, а во всеуслышанье вдруг говорит: «Кириллу-то плохо! Батюшки! Хорошо, что я лекарство захватила!» Я венок бросил и к ней. А там возле них с парнем уже люди толкутся. Парня-то, Кирилла, мне плохо было видно – он за деревья отошел. И как только его Вера углядела? Я тоже туда рванул, гляжу – молодой Костеренко расслабился, а потом вдруг дернулся и обмяк как-то весь. Я еще удивился – надо же, думаю, такой молодой, а нервы ни к черту. А пока удивлялся, слышу, какая-то баба вопит: «Чего вы парня тискаете? Мертвый он уже! Свят! Свят! Свят! Это его отец к себе прибрал!» Ну и, понятное дело, тут вообще все люди переполошились. Хорошо, кто-то догадался по мобильнику «Скорую» вызвать. Пока люди-то шарахались от бедолаги, я ближе подошел, гляжу – шприц валяется.

Серафима слушала напарника с широко распахнутым ртом.

– Сеня, ты шприц-то догадался утащить?

– Зачем? – выпучил глаза Сеня и поджал губы.