Рыжая помеха

Я смотрю на нее, умиротворенно кормящую грудью моего племянника, которому и месяца нет еще, и вспоминаю, какая она была девять месяцев назад, зимой, когда мы только познакомились.

Спокойная, улыбчивая и веселая. Открытая и позитивная. Как-то сразу ощущалось, что нет в ней грязи, нет зависти, такая не будет в глаза улыбаться, а за спиной шипеть.

Я к тому времени уже порядком этого всего дерьма нахлебалась. Положение отца, достаток, моя внешность… Столько поводов для зависти!

Когда я рассталась со своим тогдашним недо-парнем, чего только не лилось в инсте! Каких только гадостей не писалось под моими фотками.

Универские сучки настолько открыто радовались нашему расставанию, что, кажется, совсем страх и совесть потеряли. Или не находили никогда?

Сашка меня тогда поддержала. А потом спасла. Она и Макс.

Прикусываю губу.

Как сформулировать то, что хочу узнать, если я сама еще не поняла до конца, оно это или нет?

Одно могу сказать со стопроцентной уверенностью: такого я еще никогда не испытывала. Никогда.

Может, это как раз то, о чем я думаю? Как определить? Как?

Причем, началось это не вчера.

И не позавчера.

Будем честными с собой, да, Света?

Это зимой началось. С того пьяного злого поцелуя в баре. С драки в ночном зимнем лесу. С рук крепких, настолько надежных и нужных в тот момент, что оторваться невозможно было. Со слов: «Ну все, малыш, все, уже все…», после которых сразу стало легко и спокойно.

Потом была больница, тяжкий медикаментозный сон и такое же мерзкое пробуждение.

Чувство отвращения в первую очередь к себе, умудрившейся так феерично влететь в проблемы, да еще и Сашку втащить.

Проблемы огромного масштаба, с которыми сама, вся такая независимая и деловая, просто не справилась.

Брат справился, это да. Но сначала с ними справился Макс.

Сашка думает до сих пор, что я в отключке валялась, пока они дрались с отморозками на поляне.

Но я все видела. И все помню до сих пор.

Макса помню, его движения смазанные, жесткие, хрип и мат, вой и хруст тошнотворный.

Тонкий насмешливый голос его сестры. Гогот главного отморозка…

Потом провал.

А потом… Жар крепкого тела, твердость рук, горячее дыхание. И сердце, спокойно и размеренно бьющееся возле уха.

Первое, что я сделала, когда пришла в себя в больнице, спросила, где Макс.

Но про Макса никто ничего не знал, уйти мне не дали, брат по телефону нарычал…

Я помню, что расплакалась от обиды и отсутствия рядом такого надежного, такого нужного мне сейчас…

Потом меня опять укололи, и я уснула.

А когда проснулась, в палате сидел Витька.

И глаза у него были ну очень злые. Настолько, что я даже не решилась спрашивать про Макса. Узнала я о себе много новых слов, ужаснулась той заднице, куда умудрилась влететь…

И покорно согласилась с домашним арестом.