Рыцарь умер дважды

Все решают на небе, ты слышала об этом?

…Но ей не нужна защита, ведь Мильтон обнял ее, как отец обнял бы дочь. Приглаживает волосы, стараясь не касаться ни веток плюща, ни тонких рожек. Он глядит на меня поверх ее головы пусто и скорбно, но лед в глазах истаял. Если я для него дитя, то жрица — младенец. Он не обидит ее, даже зная, сколько раз она всадила нож в живот его Джейн. Он понял что-то, чего не понимаю я.

— Я поверю тебе, Амбер. — Я вздрагиваю, в надежде подаюсь ближе. — Поверю, потому что, видимо, ты сам не знаешь многого. И я пойду с тобой к вождю. Но… при условии.

— Любом. — Спешно киваю. — Обещаю, док.

Руки смыкаются на худой спине Кьори; она не противится. Она успокоилась в объятьях, забыла: дарит их тот, кто должен мстить. Я тоже забыл бы, тронутый и умиленный, если бы не смотрел Мильтону в лицо и не видел то, что никогда, никому не давало долго заблуждаться на его счет. Я называл его святым не единожды, но святым он сроду не был. Его приходилось слушаться даже самым упрямым, заносчивым офицерам полка.

— Должны, — одними губами повторяю я. — Какой у меня выбор, если…

Конечно, он понял все по сказке. Ведь я сам хотел, чтобы он узнал меня, чтобы разделил часть моей боли, как негритята, которым я давал шоколад. Они, наверное, давно забыли и байку странного солдата, и сам луизианский костер. А тот, с кем я связан шрамом, не забывает ничего.

— Ты прав. Я… согласен. Попытаюсь.

Мильтон помогает подняться Кьори и невозмутимо отряхивает брюки.

— Тогда действительно пора спешить. Ты летаешь?

— А как же старые добрые исчезновения? — усмехаюсь. Но голос все еще дрожит.

Мой самый старый друг — в высокой черной башне. Мой самый старый друг — все еще мой ужас, последнее, что держит в могиле, откуда я, казалось бы, вырвался. Мой самый старый друг наверняка ждет меня…

И я встречусь с ним лицом к лицу.

Тошнота туманит сознание. Камень пьет кровь все жаднее, и все ярче сияние глазниц. Слепит. Я жмурюсь и, глотая слезы, жмусь к холодному гробу теснее.

Крышка раскалывается — одна трещина, две почти ровных половины, — и взрывом меня бросает назад. Удар мягче того, какой был в Лощине, но я снова почти теряю сознание. Как лежала на мшистой земле, я лежу теперь, распростертая на древнем полу чужой спальни, и огонь мечется в камине совсем близко, словно смеется. Что я сделала? Кому поверила? Я…

А потом я слышу тихий вздох, почти сразу — полный радости крик и зов, режущий ножом.

Они там, у обломков уродливого обезьяньего лика. Врастают друг в друга у темной могилы, кажущейся теперь просто ящиком, откуда с легкостью сбежит не только Великий, но любое самое слабое существо. Тем более, Исчезающий Рыцарь.