Рус

Кроме матери по имени Алберга и дочери Лейбоверы присутствовал и их родственник Лаубод – чахлый мужичонка лет пятидесяти, как я понял, двоюродный брат хозяйки. Это была попытка хоть как-то соблюсти приличия, иначе дочь могут посчитать обесчещенной, даже если не прикоснусь к ней и пальцем. Лаубоду, видимо, пообещали щедро заплатить, потому что первое время лицо его то бледнело, то краснело, иллюстрируя борьбу страха с жадностью. Поняв, что вот прямо сейчас я не убью его, франк подуспокоился и стал болтать слишком много, несмотря на то, что хозяйка, сидевшая рядом со мной и напротив него, постоянно лягала родича. Лейбовера сидела напротив меня и больше разглядывала меня исподтишка, чем ела. Впрочем, пирог получился на славу и отвлек ее на время от главной цели. Мать, дочь и их родственник уплели доставшиеся им четверти с такой скоростью, будто голодали предыдущие три дня. И кассия, и сахар были им в диковинку, приятно удивившую. Я отломил кусок от своей доли, большей, чем у них, и дал Лейбовере, смутив обеих женщин. Отказать нельзя, потому что рассердишь викинга, но и принять – как бы подтвердить близкие отношения.

- Ешь, не стесняйся, - сказал я дочери, а у матери спросил, чтобы не показаться совсем уж варваром: - Какое за ней приданое?

- Этот дом, - после паузы ответила Алберга и почему-то сильно покраснела.

- И ты вместе с ним? – задал я уточняющий вопрос.

Черт его знает, может, у франков, даже городских, еще сохранились патриархальные семьи, а теща в доме – это не к добру.

- Нет, я уйду в монастырь, - ответила она.

Тогда понятно, почему она смутилась. Для того, чтобы пожилой женщине стать монахиней, надо пожертвовать изрядную по нынешним меркам сумму. Монастыри, основанные по уставу святого Бенедикта, а других пока нет, находятся на самообеспечении. Поскольку монахиням запрещено проповедовать, исповедовать и выполнять другие платные процедуры, миряне приходят к ним редко и подают еще реже, так что приходится самим вкалывать, для чего нужны молодые и здоровые, а если старые, то богатые. Мамаша решила использовать часть дочернего приданого на собственные нужды, что, видимо, терзало ее душу. Если бы я настоял, она бы вернула деньги и осталась на моей шее. Не стал говорить Алберге, что доплатил бы за то, чтобы никогда не видеть ее кислую рожу в своем доме.

- Что надо, чтобы Лейбовера стала моей женой? – спросил я.

- Объявить людям и созвать родственников и друзей жениха и невесты на пир, - ответила мать, а у дочери стремительно порозовели щечки и ушки.

- Вот и объяви. Но пира не будет. Иначе придется приглашать викингов, и без крови не обойдется, - решил я. – Переберусь сюда завтра утром, а послезавтра ты отправишься в монастырь.