Рус

У страха глаза не только велики, но и с национальными пристрастиями. Практически не встречая сопротивления, наши воины врывались в дома, убивали мужчин, насиловали по-быстрому женщин и начинали паковать добычу. Самого разного вида корзины, узлы, свертки, заполненные ценными предметами, выставлялись на улицу у ворот, чтобы потом все вместе вывезти на берег и погрузить на суда. Работали спешно, предполагая, что вот-вот из города прибудут войска.

Я знал, как неповоротлива, импотентна бюрократическая машина империи. Наверное, известие о нападении уже достигло дворца. Как мне рассказали болгарские купцы, после убытия императора на войну городом управляет эпарх Ориха, который отличается гибким позвоночником и, как сказали бы скандинавы, большим сердцем, то есть трусостью. Теперь ему надо принять решение. Любой чиновник делает это запросто при условии, что не надо потом отвечать. В данном случае придется, причем по-полной программе. Поэтому эпарх будет ждать того, кто подскажет, как надо поступить в данной ситуации. Если совет поможет решить проблему, лавры достанутся Орихе, если нет, то подсказчика сделают козлом отпущения. В лучшем случае сразу лишится головы, в худшем – будет ослеплен, или сгниет в тюрьме, или два в одном флаконе. Процедура лишения зрения доведена в империи, если можно так выразиться, до совершенства. Перед глазами приговоренного водят раскаленный прут. Могут сделать совсем слепым, могут частично. Это зависит от температуры прута, расстояния между ним и глазами и количества проходов. Поскольку палачи сейчас практикуются постоянно, заданный результат выдают почти без ошибок. Надо, чтобы преступник различал только свет и тьму – так и сделают. Само собой, попадать к ним в руки никто из чиновников не желает, поэтому решение принимать будут очень долго, а действовать без приказа не отважатся. Бюрократическая машина перемалывает инициативных в первую очередь, независимо от результата их действий, потому что наверху управленческой пирамиды должен быть один человек. Проявление инициативы воспринимается ею, как объявление себя императором.

77"

"Я шел по узкой и кривой улице, какие в мое предыдущее посещение Константинополя встречались только в бедных слободах. При этом дома по обе стороны ее были один лучше другого. В ближних уже орудовали мои соратники, а из дальних, теряя наскоро упакованное барахлишко, разбегались самые сообразительные аборигены. Те, на ком природа отдохнула и теперь предложила поставить крест, все еще решали, что делать. Я выбрал большую двухэтажную виллу, спрятанную за каменным забором такой высоты, что видна была только верхняя часть двускатной крыши со светло-коричневой черепицей. Во дворе слышались истеричные женские крики и суета.