Русская рулетка

– Преступники убиты при попытке оказать сопротивление работникам следственных органов, – раздался голос Груднева.

Сапронов вздохнул с облегчением.

– Ясно, Роман Сергеевич. Можешь отдыхать.

Полковник, положив трубку, вынул из сейфа бутылку коньяка, свернул пробку, налил полстакана. Потом, присмотревшись, махнул рукой, наполнил стакан доверху и с чувством выполненного долга принял внутрь благородный напиток.

Глава 24

– Сколько времени прошло, а ты не рассказал о себе ни слова…

Он лежал на подушке, подсунув руку под голову, и курил. Елена сидела рядом, обхватив руками колени. Чуть скосив глаза в сторону, он посмотрел на ее обнаженную спину, затем перевел взгляд на темную родинку на шее. Опять эта родинка… Он вспомнил, как после ужина в ресторане «Луна» они приехали в его загородный дом, пили шампанское… Потом еще был коньяк… Потом они лежали на ковре… Она поцеловала его, и он ответил… Потом он целовал эту родинку… Уже рассветало, а они продолжали с неутомимой страстью ласкать друг друга…

– Почему ты молчишь?

– А что я должен рассказывать? – откликнулся он, выпустив дым через ноздри. – Тебе и так все известно.

– Что мне известно?

– Учился в школе, служил в армии… Работал…

– Сидел в тюрьме, – добавила она после долгой паузы. – Почему ты не хочешь рассказать мне о том, как попал за решетку?

– Это неинтересно.

– Мне все про тебя интересно.

Она повернула голову, и он увидел у нее на глазах слезы.

Панфилов отвернулся, опустил руку вниз, стряхнул пепел сигареты в пепельницу, стоявшую рядом с постелью, на полу.

– У тебя на теле столько рубцов и шрамов… Это после Афганистана?

– В том числе и после Афганистана, – не конкретизируя, ответил Константин."

"– А следы ожога на руке? Тоже армия?

– Нет. Чуть позже.

– Ты не можешь рассказать мне об этом? Или… все еще думаешь, что я проявляю к тебе только профессиональный интерес? Не веришь мне? Я ведь пообещала тебе, что не буду ничего писать. Я не пытаюсь зарабатывать на любимых мужчинах.

Он улыбнулся, как ему показалось, едва заметно, одними уголками губ, но она все видела и отвернулась, вытирая слезы. Пока Панфилов тушил докуренную сигарету, она встала, подошла к окну, раздвинула шторы и, прислонившись к оконному косяку, долго смотрела на заснеженный лес, поле, укрытое белой шубой, тусклое голубое небо.

– Здесь красиво… Я бы хотела жить в таком доме… Эта мечта у меня с детства. Помню, как родители возили меня в деревню на лето. И еще я навсегда запомнила запах коровы, такой странный и смешной…

– У меня нет коровы, – сказал он, глядя в потолок.

Ему не хотелось смотреть на ее точеную фигуру, на ее темные волосы, на эту родинку. Что-то тяжелое камнем лежало на сердце, и это невозможно было высказать. Вина, досада, усталость?..