Руина

Все это штуки Самойловича, но погоди — я выйду к ним.

— Они убьют тебя, батьку.

— Они не посмеют поднять на меня руку, они послушают меня.

— Я не пущу тебя одного! Я пойду вместе с тобою.

— Нет, дочко, — произнес решительно Гострый, — мое это дело.

Он осенил Марианну крестом, поцеловал ее в голову и вышел из хаты.

На дворе между тем происходила отчаянная свалка: народ, стрельцы и казаки Самойловича, наполнившие все дворище священника, толпились к дверям дома, стараясь проникнуть на крыльцо, но казаки Гострого не допускали их. В тусклых, холодных сумерках рассвета эта черная, волнующаяся толпа принимала какой-то чудовищный вид. Слышались крики, проклятия, звон сабель и какой-то дикий вой. Ежеминутно на дворище прибывали все новые и новые толпы народа, стекавшиеся со всех сторон села.

Но вот на крыльце появился Гострый.

— Полковник, полковник! — раздалось кругом.

Толпа как-то шарахнулась и отхлынула от крыльца.

Гострый остановился в дверях. На нем не было ни жупана, ни кольчуги; белая сорочка, распахнутая у ворота, обнажала загорелую грудь, на которой блестел золотой крест. Голова его не была ничем покрыта, седая чуприна свешивалась на ухо. С ним не было никакого оружия, только у пояса висела сабля.

Вся фигура этого старого героя, появившегося вдруг перед разъяренной толпой, имела в себе столько благородства и отваги, что толпа на минуту опешила.

Гострый поспешил воспользоваться этим мгновеньем.

— Дети мои! Братья мои! — произнес он громко. — Чего собрались сюда, чего хотите от меня, от вашего старого батька? Быть может, появились где враги? Быть может, отняли у вас последнее добро слуги гетманские? Быть может, угнали ваших жен и детей татары? Идем, я поведу вас, как и в былое время, даром, что я стар, а рука моя не разучилась оборонять моих любых детей.

С минуту все молчали, смущенные его словами. Но вот раздался грубый возглас одного из стрельцов.

— Довольно нам зубы заговаривать! Ведьму нам подавай!

— Ведьму! ведьму! — подхватили другие голоса.

— Какую ведьму? О чем вы говорите? Я не разумею вас! — произнес гордо Гострый. — Господь хранил еще до сей поры мой дом от нечистой силы.

— Не юли, старый хрыч! Не знаешь, о ком речь идет? Дочку свою, бесовскую супружницу, ведьму, подавай нам! — закричал снова стрелец, а за ним и другие.

Лицо Гострого покрылось багровыми пятнами.

— Кто смел сказать здесь такое слово? Кто смеет порочить мою дочь? — крикнул он гневно. — Выходи сюда. Я померяюсь за это слово с тобой. Братья, дети мои! — продолжал он взволнованно, обращаясь к окружавшей дом толпе.