Руина

А Галина сама, не понимая, чему смеется подруга, вторила ей своим серебристым смехом. Но временами веселое слово вдруг замирало у ней на устах, большие глаза ее делались грустны и задумчивы.

— Ну, чего задумалась, что сталось? — спрашивала ее тогда ласково Орыся.

— Вспомнила дида и бабу, — отвечала Галина, — они теперь бы так радовались за меня…

— Они и так радуются, глядя на тебя с ясного неба…

Рассуждения Орыси, однако, не успокаивали Галину,

она подавляла непослушный вздох и несколько минут оставалась задумчивой и молчаливой; но вскоре жгучий луч счастья разгонял эту мимолетную тучку, и Галина снова принималась оживленно болтать с подругой о своей будущей жизни.

Наконец настало время обеда; возвратился Остап. Пообедавши, уставший казак прилег отдохнуть; Орыся также прикорнула подле люльки ребенка. Галина уселась у окна поджидать своего дорогого коханца.

Время тянулось удивительно медленно. Небо снова затянулось серым облаком; посыпал хлопьями снег; в комнате потемнело. Мазепы все не было.

В сердце Галины уже начали пробираться холодная тоска и разочарование; но она все еще сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Как вдруг мимо окна промелькнула чья-то высокая фигура в керее и высокой черной смушевой шапке. В одно мгновенье Галина вскочила с места и выбежала в сени. Двери распахнулись, и в них показался весь запушенный снегом Мазепа.

— Иване, ты? — вскрикнула Галина, бросаясь к нему и обвивая его шею руками. — Недобрый, гадкий, — зачастила она, — не идешь, а я все жду, жду, уже и плакать собираюсь!

— Все хлопоты да дела, насилу вырвался, голубка моя, — отвечал Мазепа, горячо прижимая к себе Галину и покрывая ее личико поцелуями.

— Ну, иди ж, иди! Расскажи все.

Галина схватила Мазепу за руку и потащила его с собою в комнату.

— Да постой, постой, рыбко, дай керею сброшу, — смеялся Мазепа, поспешно снимая одною рукою керею и шапку и следуя за Галиной. — Какая сильная стала, что твой медведь!

Приведя Мазепу в комнату, Галина усадила его на лаву и, поместившись с ним рядом, произнесла, засматривая ему в глаза:

— Ты правду говорил вчера, Иване, ты не пожартовал?

— Стал бы я таким словом жартовать, голубко! Я сам под собою земли не чую от счастья; вчера получил известье, что найпревелебнейший патриарх обещает разрешить тебя и, как только будет случай, пришлет нам грамоту! Наконец-то заберу тебя к себе, счастье мое, на всю жизнь!

Последние слова вырвались у Мазепы с особенным пылом, он прижал к себе Галину и прильнул долгим горячим поцелуем к ее устам.

— Любый мой, коханый мой, хороший мой, — прошептала Галина, обнимая его.