Руина

Вот послышалась опять тихая речь Танеева, но не прошло и нескольких минут, как его перебил бешеный возглас гетмана:

— Все вы набрались от поляков их лукавых слов и нравов, и ты, Александр, коли еще раз ко мне с неправдой приедешь, то будешь в Крыму!

И вслед за этим двери гетманской приемной распахнулись, и из них вышел Танеев, весь красный и смущенный необычайно резким приемом гетмана.

— Что, слышал? — обратился Самойлович к Неелову.

— Слышал. Готовьтесь к вечеру, — ответил тихо Неелов, и приятели разошлись.

Наступил теплый зимний вечер, снег падал мягкими хлопьями, устилая белым пушистым ковром узкие улицы Батурина. На улицах было темно и пустынно, редко когда попадались запоздалые прохожие, закутанные в кереи. Кругом было тихо, безмолвно, только иногда ленивый лай собаки да протяжные окрики часовых, доносившиеся с городских стен, нарушали эту тишину.

В занесенных снегом домиках кое–где еще светились красноватым огоньком маленькие окна, но большинство домов было уже погружено в полную темноту.

Такая же темнота окутывала и дом начальника стрельцов, московского боярина Неелова.

А между тем в доме не спали.

В освещенной комнате боярина сидели друг против друга боярин Неелов и прибывший из Москвы посланец Танеев.

Стол был уставлен разными блюдами и фляжками, но все кушанья оставались нетронутыми.

Собеседники вели между собою важную и серьезную беседу.

— Ну, так что же ты о гетмане скажешь? — говорил Танеев, опершись бородой на руки и уставившись на Неелова своими выпуклыми глазами.

— Да что же говорить? Сказывал я тебе правду о нем и в первый твой приезд, а теперь еще больше скажу: не тот совсем гетман стал, и коли он еще с год на гетманстве просидит, дождемся мы великой беды.

— Атак, что, видимо, уже соединился он с Дорошенком. Совсем переменился. И со мной, и с моими сотниками обходится не по–прежнему: стрельцов по се время у ворот и у фортов малого города стояло по сту человек, а теперь велит ставить лишь по десяти. Ключи городские еще живут у меня, а как только приезжает кто, велит сейчас ключи к нему посылать. Против Москвы постоянно таковы речи говорит, что нам и слушать их негоже. С Дорошенко вечно тайно ссылается. На банкетах за его здоровье пьют и меня пить заставляют. Ох, уж совратил его сей Иуда- предатель!

— Так, так, — произнес в раздумье Танеев, — а знаешь ли ты, боярин, что Дорошенко челом бьет нам, чтобы Москва взяла его под свою крепкую руку?

— Ах, он предатель! — вскрикнул Неелов. — Да ведь он уже турку поддался!

— Так ли, боярин? Быть может, наговор все? Подумай сам, к чему бы он задаром в Москву посылал?

— Задаром? Эх, не знаешь ты, видно, боярин, что у этого волка на уме! И я то ведь прежде тоже думал, что все наговоры, а потом случай помог убедиться в его хитрости дьявольской.