Руина

Гетман долго молчал, а потом стонал да плакал и сказал другому: «Так, так! Правду Петро пишет, вот ему рука моя».

— А потом о чем они еще говорили?

— Потом гетман сказал: «Давай писать уклад».

— Что ж они в нем писали?

— Того горазд не вспомню… читали и про войско, и про то, где собраться всем и в какое время.

— А про Турцию ничего не говорили? — вмешался в допрос и Самойлович.

— Про Турцию?.. Так, так, згадывали и про Турцию… что можно и Турции поддаться… Приглашает, мол, султан… Да еще тот, другой, прибавил: «Не такой страшный черт, как его малюют».

С души Самойловича скатилась каменная гора.

— Воистину Господь умудряет младенцев! — вскрикнул он с неподдельным восторгом, подымая к потолку руки.

Эти слова мальчика, видимо, взволновали и Неелова.

— А потом же что они делали? — произнес он поспешно.

— Потом тот, другой, сказал: «Дорошенко посылает тебе Спасов образ». И гетман наш клялся на том образе Дорошенку, а тот поклялся гетману за Дорошенка. И когда тот уходить стал, так попросил гетмана, чтобы бросил его нарочито в тюрьму, чтобы никто в Батурине не догадался, зачем он к гетману приезжал.

— Добро, — произнес Неелов, вынимая из кармана золотой и подавая его мальчику. — Вот тебе за службу. Получишь еще втрое, коли все будешь пересказывать, что увидишь или услышишь при гетманском дворе. А теперь ступай, да только помни, — держи язык за зубами. Поелику ежели ты кому-либо хоть одно слово из того, что знаешь, сболтнешь, так я шутить ведь не люблю: подыму тебя к самому небу. Понял?

Перепуганный до смерти мальчик поклонился низко и вышел вслед за стрельцом из комнаты.

— Велики дела твои, Господи! — воскликнул Неелов, когда дверь за мальчиком затворилась. — Воистину, нет ничего тайного, что бы ни сделалось явным. — Затем, подойдя к Самойловичу, он произнес с чувством: — Прости меня, пане судья, что не поверил я сразу твоим словам. Знаешь, такое дело… Хитер Дорошенко несказанно, аки блудный сын просится… не думал я, что может он такую личину носить и затевать столь злохитрое дело. Теперь же уверился во всем. Отпишу, немедля отпишу обо всем в Москву и службы твоей верной помянуть не забуду.

Самойлович, к которому уже возвратилось все присутствие духа, поклонился Неелову и произнес с достоинством:

— Спасибо на добром слове, боярин, но не о мне, смиренном рабе Божием, речь теперь, дал бы только Господь открыть Москве очи, отвратить ее от сего злохищного волка, увлекошащего ее в бездну погибели!

Когда Самойлович очутился на дворе, ему показалось, что он выскочил из какой-то страшной бани. Волосы на его голове были мокры, во всем теле ощущалась страшная слабость. Сердце усиленно билось. Прислонившись к забору, он остановился на мгновенье и потянул в себя морозный воздух.