Руина

Верстах в десяти отсюда есть крошечное сельцо — Пологи; нашелся и поп; он не хотел было венчать, начал отпираться, да я пугнул его так, что у него от страху чуть не отняло язык, и оставил еще при нем на всякий случай двух из нашей стражи… в церкви уже все готово.

— Как? — вскрикнул изумленно и гневно Фридрикевич, отступая на шаг. — Или я ослышался, или пан действительно предлагает мне, благородному шляхтичу Речи Посполитой, венчаться в схизматической церкви, у схизматического попа?!

— У тебя золотая голова, пане! — вскрикнул в восторге Фридрикевич, когда Тамара умолкнул. — Клянусь моим патроном, я никогда с тобой не расстанусь.

— Благодарю, благодарю, рад служить всем, чем могу, товарищу, — отвечал польщенный этим восторженным отзывом Тамара, — надеюсь, что цепи дружбы окажутся крепче сетей амура, и мы обделаем еще с паном не одно веселенькое дельце. Одначе времени даром терять нечего… Лишь только выйдет наша черничка — сейчас же лети в Пологи. Сани уже ожидают вас у монастырских ворот, люди знают дорогу, через час вы будете в церкви и…

— Как, — перебил его изумленно Фридрикевич, — разве ты не едешь с нами?

— Хе, хе, хе! Плохой из тебя политик, пане! — рассмеялся мелким смешком Тамара и слегка дотронулся до груди Фридрикевича. — Подумай сам, что бы вышло, если бы я поехал с вами? Да если бы только красотка увидела меня, она сразу поняла бы, что ее везут и…

— Ты прав, тысячу раз прав, друже! — перебил его поспешно Фридрикевич.

— То-то же, ведь я уже недаром просидел целую ночь, обдумал все от альфы до омеги! Итак, я постараюсь на время не показываться в Остроге, кстати, вот только что получил от своего управителя письмо: просит меня немедленно в мои поместья в Литву, вот я и слетаю туда… А ты, пане, сослужи мне службу: если там в Остроге рассердятся за несвоевременную отлучку, замолви словечко!

— Спасибо! — Тамара с театральным пафосом пожал руку Фридрикевичу и продолжал деловым тоном: — В две недели я покончу свои дела и возвращусь к пану назад, а когда пройдут первые медовые недели, я уверен в том, что Галина будет благодарить меня до конца своих дней за то, что я вырвал ее из рук грубого хама и передал отважнейшему и, прости за правдивое слово, прекраснейшему из всех рыцарей Речи Посполитой.

Багровое лицо Фридрикевича заблистало от удовольствия.

— Пан — мой первый друг, — воскликнул он, захлебнувшись.

— Благодарю! — Тамара скромно наклонил голову. — Но ловлю пана на слове… Видишь ли, пане… неожиданный отъезд… обоз мой в Остроге… путь далек… а потому, если бы ты мог ссудить меня несколькими сотнями…

— Цо то? Я должник пана, а пан упоминает о ссуде! — перебил Тамару Фридрикевич и, поспешно распустивши свой толстый кожаный черес, вынул из него несколько свертков золотых монет.