Руина

— Да за эту новость, — продолжал Самойлович растроганно, — я готов для тебя сделать все, что только смогу… никогда не забуду… и ты всегда, во все дни живота, можешь полагаться на меня, как на щирого друга… Да я готов за этот вчинок гетману твоему поклониться в ноги и все для него… только он меня считает заклятым врагом, и в этом уже никто его не переуверит…

Самойлович был до того возбужден, что не мог устоять на месте и заходил порывистою, но твердою поступью по светлице; лицо его было взволновано, но показного хмеля уже не осталось и следа.

— Ах, какое это счастье, коли свалится с сердца жерновой камень! Пошли им, Боже, хоть теперь тихое счастье! А я тоже буду радоваться: ведь и меня Господь не обездолил семейной порадой…

Самойлович говорил так искренно, так от души, что Мазепа даже усомнился, — не взвели ли действительно на него поклеп, — и сказал ему с живым участием:

— За твое ласковое слово вот это отплатит, — показал он на сердце, — а за Дорошенко скажу: гора с горой не сойдется, а человек с человеком вчастую: гетмана и переубедить можно…

— Эх, не переубедишь, Иване, не переубедишь! — вздохнул Самойлович. — Попробуй… но только нет! Да я и сам бы пошел на все… Только поверь мне, что для дела он человек ненадежный и неудачный… Переходи, щиро тебя прошу, сюда: может быть, общими усилиями удастся нам отсюда, а не оттуда, соединить Украйну.

Не успел Мазепа и ответить Самойловичу, как отворилась шумно входная дверь, и на пороге появился Горголя, служивший теперь у гетмана доверенным сердюком.

— Его ясновельможность наказали вашей милости, — заговорил вошедший грубым голосом, — чтоб разыскать беспременно в Батурине того чернеца, что был сегодня у ясного пана гетмана, и предоставить его зараз в замок… Да вот, сдается, и сидит у панской милости тот самый велебный отец, — добавил он, бросив острый взгляд на Мазепу.

А последний, бледный, пораженный как громом, неподвижно сидел и пробовал лишь закрыть свое лицо покрывалом.

— Да, тот самый, — ответил спокойно хозяин, — иди и подожди его в сенях!.. — И когда сердюк вышел, добавил шепотом: — Не смущайся, друже, откройся ему во всем и скажи, что, по моему совету, переоделся, чтобы не дать подозрения московским соглядатаям… Манасию я уже сплавил в Москву… А вот тебе рука моя, что какая бы беда над тобой не' стряслась, — вызволю!

— Спасибо! — промолвил тронутый до глубины души Мазепа и крепко пожал протянутую ему руку.

Весть о царской милости к гетману и о его внезапном выздоровлении разнеслась мгновенно не только по гетманскому замку, но и по всему Батурину.