Руина

Но, отпив немного из кубка, он ответил по возможности равнодушно:

— Сдается что-то вроде Манасии… Ну, так гетман так обрадовался этому почетному гостю, что и забыл про меня, отпустил с миром… Но я боюсь, чтоб он не вспомнил…

— Вельможный пан под моей стрехой, как у Христа за пазухой, а на гетманский гнев найдется у нас отпора, — сказал совершенно серьезным и искренним голосом Самойлович, и странно: чем больше он пил, тем становился словно трезвее.

— А я этому Манасии, — улыбнулся Мазепа, — перевел от имени вашего гетмана, — он ведь по–гречески ни в зуб, — чтобы владыка передал государю, что он, Многогрешный, разбит совсем параличом и не в состоянии больше гетмановать…

— Ха, ха, ха! Вот это велелепно, бесподобно! — и Самойлович порывисто обнял Мазепу. — Слушай, друже мой! Скоро старые божки будут под лавой, а новые сядут на покути, и кто знает, на твое счастье, может быть, булава очутится в руках твоего друга…

— Дай, Боже! — вставил Мазепа и пожал руку Самойловичу.

— Согласись, любый, — заговорил Самойлович, ласково взглядывая на Мазепу, — что твой Дорошенко провалится везде с своей Турцией, он нажил себе с ней лишь врагов, никто к такому союзу не пристанет… Помимо того, сам гетман не способен на великие справы; может быть, у него и добрые думки в голове, да в сердце сидит дух себялюбия и любоначалия… Вот и тогда, при гибели Бруховецкого, какой он упустил слушный час (удобное время), а из-за чего? Из-за бабы, поверил клевете, какую взвели вороги на несчастную, — и все бросил… — Самойлович проговорил последнее скоро, взволнованно, но не сморгнул и глазом.

Мазепа даже изумился такому умению держать себя в руках и заметил сочувственно:

— Теперь уже он, хвала Богу, убедился в поклепах, помогло немного и мое слово… Ну, и помирился совсем с гетманшей, водворил снова ее полновластной малжонкой в своем замке…

— Фрося в Чигирине? — схватился с места, словно ужаленный, Самойлович, но глаза его сверкнули не гневом, не ревностью, а восторгом: задуманный им план осуществлялся. — Боже, как я рад!.. Не за себя, а за нее, безвинную страдалицу… Клянусь Всемогущим, все сплетенное — гнусная ложь, бессовестный поклеп! — воскликнул он с таким неподдельным пафосом, что у Мазепы даже начало зарождаться к нему доверие.