Руина

— И добро, — кивнул головою Тамара, — старый-то король Ян Казимир натворил делов со старьем, так что пришлось положить ноги на плечи да показать пятки.

— Ха, ха! Верно! А теперь нам открыта дорога… И вот приходится мне оправдать мнение моего родича!

— Понимаю, коханый пане, твое положение и сочувствую, — опорожнил кубок Тамара и поспешил снова его наполнить темной жидкостью. — Только вот мое мнение…

— На Бога, пане, разъясни мне все и посоветуй, что делать, — прервал его ротмистр, — ты ведь знаешь и здешний край, и нравы его, и всякие каверзы да пакости, каких тут ожидать можно, особенно теперь, в этом омуте…

— Что ж я могу… Конечно, мне все досконально известно. Я их всех, шельмецов, насквозь вижу…

— Так помоги же мне разобраться, во–первых, за твои услуги я лично поблагодарю, а у Фридрикевича найдется чем поблагодарить…

— Ого–го! Ласковый пане! — захлебнулся от восторга Тамара и поцеловал неожиданно своего собеседника в плечо.

— А во–вторых, — продолжал ротмистр, поощренный изъявлением признательности, — Речь Посполита даст тебе за то важный пост… Я похлопочу… Постараюсь… Наконец, в–третьих, — при удаче с Ханенко ты, благодаря моей протекции, можешь стать у него правой рукой и, чего доброго, можешь со временем овладеть булавой, ведь теперь у них что приход — то и поп, что ни сброд — то и гетман!.. А мы бы тебя поддержали…

— О, на пана Езуса и на Матку найсвентшу! — воскликнул патетически, потрясенный такою мыслью, Тамара. — Весь к панским услугам, лежу у панских ног! А если бы мне выпало такое счастье, то клянусь быть рабом Речи Посполитой, исполнять все ее веления, способствовать осуществлению всех ее стремлений…

— Я не ошибся в тебе, мой пане! — пожал Фридрикевич руку Тамары. — Ты хотя и схизмат, но у тебя в жилах благородная шляхетская кровь… И это оценится, только не плошай и дерзай!

— Да я, если захочу, так и Дорошенко, этого татарского ставленника, и Многогрешного заткну за пояс, потому что и эдукацией, и мозгами, и знанием быдла я выше их… Это верно! При мне эти гетманишки только и жили моим умом, без моего указания — ни шагу!

— Ой, на милость, пане! — улыбнулся снисходительно ротмистр. — С тобой, значит, страшно и компанию водить?..

— Врагам моим, — подчеркнул самоуверенно бежавший с родины и искавший по чужим углам ласкового хлеба Тамара. — А друзьям за моей спиной спать можно спокойно… Оберегу и сокрушу всякого, кто вздумает нарушить покой… Я отчаянно храбр и беспощаден…

— Так выручи же, пане! — протянул руку Фридрикевич.

— С удовольствием! Только вот что, прикажи, пане, подать лучше мальвазии: она просветит ум и даст полет фантазии, а то мед этот, по правде сказать, — бессильная кислятина.

Фридрикевич хлопнул в ладоши.