Ртуть

Авантюрист с пустыми карманами и животом мог даже сыграть на деньги с кем-нибудь из сомнительных типов таверны, если был достаточно смел или глуп. А поскольку у нас никогда не было ни денег, ни товаров на обмен, а Хейден был возмутительно искусным карточным шулером, уступая в Зилварене, пожалуй, только мне, то было вполне логично, что он оказался здесь, пытаясь выиграть у кого-нибудь кувшин пива.

Обжигающе горячие порывы ветра с песком обдували Хейдена, песчинки собирались в маленькие лужицы на сбившейся ткани его рубашки, на которой все еще оставались отпечатки рук того, кто схватил и вышвырнул его задницу из «Дома Калы». Мимо проходила развязная компания гуляк, натянувшая на лица шарфы от Близнецов и песка, и они перешагнули через него, не удостоив даже взглядом. Молодой человек с разбитой губой и наливающимся синяком под глазом, лежащий в сточной канаве, не был чем-то необычным в этой части города.

Я стояла у ног брата, скрестив руки на груди, и старалась держать сумку с перчаткой, прижатой к боку. Карманники и рвачи не были здесь редкостью. Банда голодных уличных крыс не задумываясь совершит кражу, если будет уверена, что награда того стоит. Я пнула пыльный ботинок Хейдена.

Он приоткрыл веко и застонал, увидев меня.

— Опять! Можно подумать… у этого ублюдка есть дела поважнее, чем выбивать из меня дерьмо. — Судя по тому, как он осторожно держался за ребра, несколько из них могли быть сломаны.

Я ткнула его носком ботинка, на этот раз значительно сильнее.

— Агх! Саэрис! Какого черта? Где твое сочувствие?

— Ха! Продолжай мечтать, приятель. — Я обогнула его и взбежала по ступенькам в таверну. Как всегда, «Кала» была забита до отказа, в ней воняло застарелым потом и жареной козлятиной. Дюжина голов повернулась в мою сторону, когда я вошла, и дюжина пар глаз расширились, увидев, кто только что вошел. Хейден был здесь постоянным посетителем, но я переступала порог таверны только тогда, когда у меня был плохой день. Я приходила сюда, чтобы выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Прикрыв загорелыми ладонями рты, здесь шептали обо мне дикое количество возмутительных вещей — что, если я сажусь за барную стойку, то мужчине может либо повезти, либо он будет избит до потери сознания в зависимости от моего настроения.

Я направилась прямо к нему, но путь мне быстро преградила измученная женщина лет сорока, размахивающая огромным деревянным половником.

— Извини, Бринн, но он поклялся, что оставит его в покое. Что мне, по-твоему, делать, просто спустить ему это с рук?

— Я не идиот! — возразил Хейден.

— Ты идиот, — настаивала Бринн. — И у тебя запрет на двадцать четыре часа. Возвращайся на улицу. Если твоя сестра заплатит, я попрошу кого-нибудь принести тебе кружку эля на крыльцо.

— Я ни за что не буду платить.