Ртуть

Проснулась я в приподнятом настроении, но все изменилось, как только я увидела свое обнаженное тело в зеркале в полный рост у медной ванны. Теперь Фишеру предстояло кое-что объяснить.

Меня совсем не тошнило, когда я прошла через врата и оказалась в морозном, ярком зимнем утре военного лагеря. Воины торопились по своим делам, некоторые стояли у входа в торговую лавку, другие деловито спешили по грязной площади. Фишер стоял в десяти футах от темных врат, прислонившись к деревянному столбу, засунув руки в карманы и склонив голову. Как только я появилась, он оттолкнулся от столба и быстрым шагом направился прочь.

— Эй! — Я быстро зашагала следом за ним. — Эй, придурок! Какого черта? Вернись назад.

Он не остановился. Он даже не замедлился. Я побежала, мое дыхание превратилось в облачко пара, когда я поравнялась с ним.

— Может, объяснишь, что это за хрень? — прорычала я, оттягивая воротник рубашки.

В глазах Фишера мелькнула досада, но он не смотрел на меня.

— Не волнуйся. Это исчезнет. Возможно, — сказал он ровным тоном.

О, так он знал, из-за чего я злюсь? Боги, да он был тот еще тип.

Его взгляд был устремлен прямо перед собой.

— Тогда что, черт возьми, я должна с этим делать?

Фишер выглядел так, словно с трудом сдерживался, чтобы не закатить глаза.

— Это татуировка, Оша. Она тебя не убьет. Просто забудь, что она вообще есть.

— Я не хочу! У меня есть планы на собственные татуировки, знаешь ли. Когда я захочу, то добровольно пойду и сделаю их. А эта — прямо посередине моей гребаной груди!

— Даже не знаю, что тебе ответить, — прорычал он. — Не стесняйся, пусть кто-нибудь перекроет ее, если она тебя так сильно расстраивает.

Я остановилась, глядя, как он уходит.

— Я могу это сделать?

— Я бы не стал утруждаться… — Он прочистил горло. — Конечно, можешь. В лагере найдется сколько угодно скучающих воинов с иглой и чернилами.

— Ладно. Тогда ладно. Я набью сверху что-то другое. Послушай, не мог бы ты остановиться на секунду, пожалуйста! Куда ты меня ведешь?

— К лагерному лекарю, — процедил он. — Тебе нужно кое-что принять.

— Из-за прошлой ночи. Потому что дети между феями и людьми, может, и необычайно редки, но все равно случаются, и…

Я разразилась смехом.

Фишер замер на месте, его глаза расширились.

— Я не могу иметь детей, Фишер. Меня очистили, когда мне было четырнадцать.

Я ожидала увидеть на его лице облегчение. Но вместо этого его лицо побледнело.

— Что, черт возьми, ты мне только что сказала?

Я перестала смеяться.

— Меня очистили. Когда мне было четырнадцать. Они делают это примерно с семьюдесятью процентами девочек в моем округе.

— Я имею в виду… стерилизовали, — прошептала я. Я полагала, что он знал об этом прошлой ночью. В противном случае я бы ожидала, что он хотя бы упомянет о контрацепции.