Роза

Если шаги были ей незнакомы, ее глаза начинали тревожно светиться, и она молча смотрела на меня с вопросом. Мир звуков – телевизор, щебет птиц, шуршание провода антенны по раме окна, движение лифта, шаги и ветер – был миром, который она безупречно изучила за время своей жизни. Иногда мне казалось, что ее отношения со звуками – это своего рода игра: она все время проверяла, хорошо ли разбирается в том, что ее окружает. Часто она, не открывая глаз, слушала телевизор и комментировала передачи. Ей было тяжело с открытыми глазами – интенсивность света и цвета слепили. Ее близорукие глаза часто были прикрыты, а когда зимнее солнце врывалось в ее комнату на шестом этаже и синее небо сияло в окне, она недовольно морщилась и просила закрыть шторы. Теперь мне понятна ее привязанность к звукам. Она была похожа на крота в своей норе, свет раздражал ее, и главным источником информации для нее были звуки. Оглохнуть для нее значило окончательно погрузиться в пустоту мира.

Героиня стихотворения Елены Шварц «Элегия на рентгеновский снимок моего черепа» смотрит сквозь плотную темную пленку на небо, и день гаснет, потому что она смотрит в свою смертность, одновременно замечая, что не чувствует в себе скелета, а, наоборот, ощущает себя воронкой после взрыва. Местом, в котором нет координат и опор, только бесконечное кружение и разрушенная материя.

После смерти Светланы я в течение двух месяцев просыпалась в промежутке между четырьмя и пятью утра и начинала кругами ходить по комнате. Я курила в окно и, глядя на серые тополя, застывшие в крещенском морозе, думала о ней. Думала, как тяжело было копать могилу для ее гроба. Ее маленькое истлевшее тело опустили в мерзлую землю, закопали, а на холм положили бетонный памятник с эмалевой плошкой, с которой она улыбалась и смотрела своими большими коричневыми глазами.

Прошлой зимой в городском паблике Усть-Илимска появилось видео с испуганной коровой, которая ночью провалилась в свежевыкопанную могилу. Похоже, она забрела на кладбище, чтобы полакомиться конфетами и живыми цветами. Стояла коронавирусная зима и смертей было много. Могильщики стали копать ямы одну за одной и оставлять их про запас, прикрывая досками, чтобы снега не навалило. Корова шла под утро, поскользнулась на одном из перекрытий, и не выдержавшие ее веса доски проломились. Я представила себе, как могильщики и родственники, приехавшие проверить могилу, обнаружили измученное паникой животное в двухметровой яме. За ночь тепло коровьего тела растопило снег, и она стояла по колено в холодной земляной жиже. Было трудно вытаскивать ее, она копытами завязла в собственном дерьме и глине.