Роза

Цветок в руках распадающейся в синем цвете Камиллы, жены Клода Моне, белый, он – центр живописного полотна и, кажется, сила его белого цвета влияет на оси растворения тридцатидвухлетней женщины. Ее лицо – лицо возносящейся мученицы. И граница ее простыней и подушек исчезает в свете возносящей ее силы. Крог писал рыбаков за работой на шхуне и городскую бедноту в очереди за бесплатным хлебом. На его картинах не было места вымыслу, сама жизнь сообщала о себе. Роза в руках умирающей от туберкулеза девочки может читаться как символ Богоматери. Но что, если роза в руках больной – это просто роза? С другой стороны, рассматривая закрытое положение рук героини Крога, я вижу, что темный оттенок кожи ее пальцев больше остальных деталей сигнализирует мне о приближающейся смерти. Пальцы на контрасте с розовыми лепестками кажутся мертвенно серыми. Именно такого цвета руки Христа у Гольбейна.

Я снова обращаюсь к лицу умирающей и, рассмотрев все детали, понимаю, что девочка знает о смерти и смерть для нее – свершившийся факт. В ее взгляде я замечаю долю превосходства. Она готова к смерти, и именно это сильно пугает меня, когда я смотрю на нее. Ее взгляд как бы говорит мне: я – это тело, пораженное болезнью, и я умру вместе с ним, роза – это просто роза, Rosa, растение вида шиповниковых.

Однажды мать отправила меня на гору в тубдиспансер, чтобы я отнесла Светлане суп. Была зима, и больные не выходили из здания, они лежали или сидели в палатах, смотрели телек и играли в карты. На проходной я сказала, что пришла к Светлане Музафаровой на четвертый этаж, и медицинская сестра сделала пометку в своем журнале. Я поднялась по темной коричневой лестнице, зарешеченные двери отделений были закрыты. В диспансере пахло формальдегидом, куревом и супом. Казалось, в этом здании, стоящем на высокой горе под большим распахнутым небом, не было ни капли воздуха. Я боялась этой спертости. Мне казалось, что коричневый цвет масляной краски, деревянные перила и обитые дерматином двери впитали болезнь. Я поднималась, и страх заражения, грязный и неясный, поднимался во мне. На четвертом этаже я нажала кнопку звонка, мне открыла санитарка и спросила к кому. Я снова произнесла фамилию Светланы. Она не расслышала, потому что я говорила тихо и боялась впустить воздух тубдиспансера в себя. Пришлось повторить громче, и, быстро выпалив фамилию, я погрузила нос в шарф. Он пах домом и морозом, из-под дубленки от моего тела поднимался запах пота и стирального порошка, он успокаивал меня. Санитарка велела мне пройти в палату № 415. Я сделала глубокий вдох, мне не хватало кислорода, но я все равно пыталась не дышать и с кружащейся головой пошла по коридору мимо открытых палат. Мужские и женские чередовались, из них на меня смотрели люди.