Клад последних Романовых

Холодно на каменном полу-то лежать.

Клавдия Михайловна с помощью соседки по камере кое-как сумела забраться на нары. От такого пустякового усилия у нее в глазах потемнело, в голове забили кузнечные молоты. Сердце скакало в горле, так что не сглотнуть.

— Лежи, лежи. Ты дыши, главное. Сейчас полегче станет, — звучал рядом тихий, добрый голос.

— А тебя как звать?

— Меня? Анна Николаевна.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Клавдия Михайловна и заснула тяжелым болезненным сном.

На следующий день за Клавдией Михайловной снова пришли.

— Не упирайся, помни о сыне. Скажи хоть что-то, а то не отстанут, — тихим тревожным шепотом напутствовала ее Анна Николаевна, помогая подняться и дойти до двери.

Но как ни уговаривала ее сердобольная Анна Николаевна, Клавдия Михайловна и на втором допросе твердо стояла на том, что ничего не знает о царских драгоценностях. Мало ли что ей Анна Николаевна говорит, она и ошибаться может, а вот если Клавдия Михайловна все выдержит и ее мучители убедятся, что она совершенно ничего не знает, ее, может, не только на поселение, может, домой отпустят. И она молчала. Терпела и молчала.

Дня через три ее из отдельной камеры перевели в общую, и Анну Николаевну она больше не увидела."

"— Тише, тише. Не вой так. Люди спят, — услышала Клавдия Михайловна над ухом чей-то грубоватый хриплый голос. — Терпи. Здесь все терпят.

Клавдия Михайловна замолчала, давясь слезами.

— Давно здесь?

— Не знаю. Пять дней, кажется. — Этот простой вопрос застал Клавдию Михайловну врасплох. Она уже сбилась со счета, сколько дней в тюрьме. Бог ведает, теперь она считала не дни, а допросы.

— Ну, ничего, ничего. Всему есть конец. И мукам нашим тоже, — горько вздохнула невидимая собеседница. — А к нам-то откуда? Раньше где сидела?

— Сперва в одиночной. — Разговор не уменьшал боль, но как-то отвлекал от нее, пробуждал в душе разумное, человеческое, то, что с таким усердием выбивали из нее на допросах. — Потом с женщиной одной, а теперь сюда вот притащили. Почему, как вы думаете? — с неожиданным испугом спросила Клавдия Михайловна, может, ее расстрелять хотят или вместе с другими женщинами отправить в лагерь.

— С женщиной, говоришь? — тем же хриплым шепотом поинтересовалась собеседница. — Что за женщина?

— Хорошая. Добрая. Она давно здесь сидит. Анна Николаевна зовут.

— Хорошая? В отдельной камере? — со злым смешком переспросила невидимая собеседница. — Подсадная.

Клавдия Михайловна заворочалась, силясь взглянуть на сказавшую эти слова, но не смогла, боль пронзила внутренности, да и глаз так заплыл — не взглянешь.

— Ну, чего заерзала? Подсадная она. Обычное дело. Уговаривала небось во всем сознаться. Было?

— Было, — сквозь боль и досаду проговорила Клавдия Михайловна.

— Ну и что, сказала, что просили?

— Нет.