Клад последних Романовых

Попей немножко, — услышала она неожиданно возле самого уха, и чья-то мягкая рука, бережно приподняв ее голову, поднесла к губам кружку.

Клавдия Михайловна сделала пару глотков, захлебнулась, долго болезненно откашливалась.

— Бедная моя. Бедная, — приговаривал голос, поддерживая ее голову. — Отлежись немного, я тебя на нары перетащу.

Сокамерница оказалась очень худой, совершенно седой женщиной, если бы не голос, Клавдия Михайловна приняла бы ее за глубокую старуху. Но голос был сильный, совсем не старый.

— Что, не нравлюсь? Страшная? — не зло, с горечью спросила женщина. — А ведь мне только сорок исполнилось. Когда забирали, ни единого седого волоса на голове не было. А теперь? Баба-яга.

— А за что тебя забрали? — робко, едва шевеля разбитыми губами, спросила Клавдия Михайловна, отчего-то переходя с незнакомкой на «ты».

— Мужа забрали, а потом и меня. За что? — тяжело, протяжно вздохнув, спросила незнакомка. — За то, что у мужа отец наследственного дворянина выслужил. Сам из простых был, своим трудом всего добился. Вот за это и взяли. А тебя за что? Тоже с мужем?

— Нет, — пробормотала Клавдия Михайловна. — Меня из-за царских сокровищ.

— Из-за чего? — изумилась незнакомка.

— Из-за сокровищ царских. — Чувствуя, как по лицу потекли горячие дорожки слез, повторила Клавдия Михайловна. — Муж мой после революции царя охранял, в Тобольске еще, его уж теперь в живых нет. Мужа. А меня вот вызвали и говорят: куда сокровища делись? А я откуда знаю? — тихонько заплакала Клавдия Михайловна."

"— Да, дела. А у тебя из родных-то кто остался?

— Сын, — всхлипнула Клавдия Михайловна.

— Сын — это хорошо. Ради сына жить надо. У меня вот тоже двое. Все сижу и думаю, если выпустят, приду домой, а они меня и не узнают.

— А давно ты здесь? — с испугом спросила Клавдия Михайловна.

— Два года. Сперва на допросы все водили, требовали признаний, били. Вон, смотри на мои руки, — выставив перед Клавдией Михайловной изуродованные, вывернутые неестественно пальцы, проговорила незнакомка. — До революции я в консерватории училась, пианисткой мечтала стать. Теперь, наверное, ни одного аккорда взять не смогу.

— Ужас, — с искренней жалостью взглянула на изуродованные руки Клавдия Михайловна.

— Они били, а я все молчала, мужа жалела, спасти надеялась. А его все равно расстреляли. А про меня словно забыли, сижу вот тут, жду, чего дальше будет. Говорят, таких, как я, или в лагерь отправляют, или на поселение. А могут и из лагеря на поселение перевести. Далеко, конечно, в Сибири, а все же не тюрьма. И детей туда вызвать можно. Это я к чему веду? — вздыхая, проговорила незнакомка. — Если ты хоть что-то знаешь, лучше скажи. Все равно не отстанут. Будешь, как я, век инвалидом доживать. И это еще если выживешь. Ну, что, давай я тебя на нары затащу.