Родовое проклятье

Софья уже перешагивала порог, когда он взял ее за плечи своими горячими, тяжелыми руками (она чуть не присела под их весом), приблизился вплотную и, глядя в ее испуганное лицо темными, упорными глазами, сказал:

– Я ждать буду. Что ни решишь – так и будет.

– Прощайте, – прошептала едва стоящая на ногах Софья и бегом бросилась по коридору прочь.

На улице уже было темным-темно. Луна спряталась под набежавшими тучами, с Волги дул ветер. На углу стояло несколько извозчиков, и Софья, забравшись в ближнюю к ней пролетку, хрипло приказала:

В низеньком доме в переулке горели все окна. Марфа, как часовой, расхаживала вдоль забора с ружьем на плече. Увидев подъезжавшего извозчика, она остановилась.

– Софья Николаевна! Как же это называется-то? – провозгласил на весь переулок ее зычный и обиженный голос. – Спектакля-то бог весть когда закончилась, Марья Аполлоновна возвратившись, а вас – третий час ни слуху ни духу!

– После, Марфа… После, – отрывисто сказала Софья, отстраняя ее и проходя в дом. Марфа, оторопев, смотрела ей вслед. А Софья, быстро пройдя темные сени, толкнула дверь, из-под которой выбивалась тонкая полоска света, вошла и спросила:

Мерцалова, сидящая у окна, повернулась к ней. Черные глаза блеснули привычным сухим блеском; она была совершенно спокойна и, увидев Софью, только спросила:

– Что ж ты не осталась с ним?

– Маша, зачем? – повторила Софья, подходя вплотную. – Зачем ты так сделала… со мной? Почему? В чем я перед тобой виновата? Мы ведь подругами были…

– Дура, да я же для тебя старалась, – почти ласково сказала Мерцалова. – Ведь этот купец совсем от любви ума лишился, он для тебя все, что угодно, сделает. Если по-умному себя поведешь, то и женится.

– Маша! Как не совестно! – Софья смотрела на Мерцалову в упор и никак не могла понять: серьезна та или издевается. – Ты ведь знала… Ты ведь все про меня знала, знала, что не хочу я такого… Да я… Я другого, совсем другого человека люблю!!!

– Да он-то тебя любит ли, человек твой? – насмешливо сузив глаза, спросила Мерцалова. – Вот не хотела я тебе говорить, думала поберечь, а, видать, придется.

– Что – не хотела говорить? – внезапно севшим голосом спросила Софья. По спине пробежал холодок; невольно вспомнились слова Мартемьянова о том, что Владимир никогда не вернется.

– Да ты сядь, а то мало ли что. – Мерцалова снова отвернулась к окну. Задумчиво сказала, глядя на улицу: – Как ветер-то развылся… завтра опять снегу насыплется, а ведь трава уже вылезать начала… Я ведь, милая, этого твоего Черменского, который тебе письмо в марте прислал, давно знаю. Еще в Костроме у Чаева с ним играла. Хороший актер был, ничего не скажу, Рауль прекрасный, Горацио… а нутро у него гнилое.

– Да как ты смеешь!..