Родовое проклятье

 – Да что ты говоришь такое! Да… как же ты так спокойно об этом… Господи, что же мне делать?!

– Зачем же ты в актрисы шла? – не меняя тона, поинтересовалась Мерцалова. – Нам ведь святыми быть просто… м-м… нелепо. Столичные премьерши и те на содержании живут, а уж нам… Ты подумай, как жизнь у тебя сразу наладится! Из переулка этого проклятого съедешь, своих лошадей заведешь, будешь как царица ходить! Только на платья не траться, вещами бери – серьгами, кольцами… Платья потом в четверть цены ростовщикам уйдут, а с вещиц еще долго жива будешь.

Софью передернуло. Несмотря на свое долгое пребывание в театральной труппе, она до сих пор не могла привыкнуть к этим вольным разговорам и откровениям. Здесь никто не скрывал, что каждая известная актриса имеет не менее известного покровителя, а те, кто не имеет, мечтают об этом денно и нощно. Молоденькие актрисы с легкостью шли на содержание к купцам; отхватить дворянина, да еще со средствами, считалось неслыханной удачей; как легенды, ходили истории о том, что наиболее красивым и умным актрисам удавалось даже склонить своих обожателей к женитьбе. Но сама Софья таких удачливых особ в театре Гольденберга не видела и посему этим рассказам не особенно верила. Про себя она не судила подруг по сцене, вспоминая сестру Анну, пустившую по ветру свою репутацию, когда в семье стало нечего есть, и себя саму, которую только чудо спасло от сожительства с проезжим купцом Мартемьяновым. До сих пор, вспоминая это темное, нахмуренное лицо и черные, пьяные, без блеска глаза, в упор рассматривающие ее в кабаке Устиньи, Софья чувствовала холод на спине. Но она пошла бы… Видит бог, пошла бы, потому что… Потому что денег не было, и дров не было, и платить долги было нечем, и выкупать закладные на дом, и пахать весной тоже было не на что… Что тут говорить.

Так что не ей, Софье Грешневой, быть судьей этим женщинам, тоже месяцами живущим впроголодь, когда нет ангажемента или выгодных ролей, без мужа, без поддержки родни. Но привычные между актрисами, равнодушные или же, напротив, деловито-озабоченные разговоры о подарках поклонников, о том, чем лучше брать, «вещами» или «отрезами», как сделать так, чтобы благодетель стал пощедрее и подарил побольше или подороже, вызывали у нее неизменную гадливость. Софья всеми силами старалась скрывать это чувство, понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Но сейчас притворяться было выше ее сил, и она, отвернувшись, отрывисто сказала:

– Противно мне, Маша. Не могу так.

– Всем поначалу противно, – неожиданно серьезно и понимающе сказала Мерцалова. – А потом и ничего.