Родовое проклятье

Северьян только скорчил гримасу: с того самого происшествия под Юхновом он именовал Софью Грешневу не иначе как «невестой вашей милости», и Владимиру уже надоело с ним спорить. Но Северьян продолжал выжидающе разглядывать его своими узкими глазами, и Владимир был вынужден ответить:

– Нет, ее здесь нет. И труппа в театре другая, не чаевская.

– Вот тебе, бабушка… – расстроился Северьян. – А Чаев-то наш где?

– Не знаю. Говорят, часть труппы поехала по ангажементу в Тулу, еще несколько человек – в Нижний…

– Куда же мы-то подадимся? – озадачился Северьян. Владимир не ответил, продолжая смотреть в окно, на пестрящие темноту полосы снега. Северьян прошелся вдоль стола, мягко ступая по деревянному, скользкому полу босыми ногами, съел бублик, запил остывшим чаем из стакана Владимира и задумчиво сказал:

– Сколько ж мы так будем-то, Владимир Дмитрич? Театров много, антры… прынеров – еще больше. Кто знает, куда она подалась? А может, вовсе передумала вас слушаться, вместо театра к родне какой поехала, наверняка ведь имеется где-то. Где же ее теперь сыщешь? А вон зима на носу, не сегодня завтра снег падет. Может, нам назад, к Мартемьянову?.. Просил ведь оставаться, хоть перезимуем.

– Я тебя не держу, – сухо сказал Владимир. – Хочешь – поезжай.

Северьян обиженно засопел и уселся на лавку у стены, всем видом демонстрируя смертельное оскорбление. Уговаривать его Владимиру не хотелось, хотя Северьян по всем статьям был прав: Россия велика, и по ее путям-дорогам бродит несчитаное количество бродячих театральных трупп. Где, в какой из них оказалась Софья Грешнева, которая так же, как и они, вероятно, не застала в Калуге Чаева? И в театре ли она вообще? И найдет ли он ее теперь когда-нибудь?

С купцом Мартемьяновым они расстались месяц назад, в Астрахани, в такой же, как эта, темной, запущенной, полной клопов гостинице. Дела Федора Пантелеевича и на Макарьевской ярмарке, и в Астрахани, на рыбных промыслах, давно закончились, и, насколько знал Владимир, очень удачно, но купца это, кажется, не радовало. Он ходил сердитый, почти ни с кем не разговаривал, очень мало, против обыкновения, пил. Часто, бросая дела на Владимира или старшего приказчика, уезжал куда-то из города и возвращался потемневшим и забывшим все слова, кроме ругательных. Ни приказчики, ни Владимир не знали, что означают эти непонятные отъезды, но Северьян, незаметно увязавшийся однажды вслед за купцом, озабоченно доложил Владимиру:

– В город ездили, спрашивали всех про девицу Софью Грешневу.

– Как – спрашивал?! – поразился Владимир. – Откуда же он может знать?!.

– Я так думаю, что не поверил он нам с вами, – спокойно сказал Северьян. – Али решил, что она и нас обдурила. Одежу, мол, свою на берегу бросила, а сама в другой ушла.