Родовое проклятье

Тогда только и улегся… И где он, разбойничья рожа, нахватался-то такого? Мы спрашивали – молчит…

– Это я его выучил, – неожиданно для самого себя соврал Владимир. – Китайская борьба называется. Если бы не оглобля, вы бы с ним и вдесятером не совладали.

– Ух ты… – с уважением сказал Мартемьянов. – А ты откуда знаешь?

– В добровольческих войсках на Кавказе выучился.

– Стало быть, военный… Что ж тебя в тиятр занесло?

– Значит, судьба такая. – Владимир, ужасаясь про себя собственной наглости, нахмурился. – Федор Пантелеевич, час поздний. У вас время дорого, и я тоже сорвался со спектакля. Скажите, что вы хотите за моего человека? Денег? Меня самого в залог? Чего-нибудь другого?

Минуту-другую Мартемьянов молчал, внимательно разглядывая Владимира и, казалось, размышляя, не лишился ли тот рассудка. Владимир прекрасно понимал, как опасна выбранная им манера поведения: ведь и Северьян, и он сам были сейчас в полной власти этого купца с самой темной репутацией, и Владимир мог бы поклясться, что Мартемьянов не будет обращаться в полицейский участок, а произведет суд над конокрадом самостоятельно. И так было невероятным чудом, что Северьян до сих пор жив.

– А что, денег много у тебя? – вдруг задумчиво спросил Мартемьянов.

– Денег нет, – честно ответил Владимир. – Назовите, сколько нужно, и я постараюсь достать.

– Достанешь ты, как же… – откровенно зевнул купец. – Не знаю уж, что ты там за офицер, только по всему видать – такой же беспашпортный, как и жулик твой. И чего мне с вами делать? В разум не возьму…

Владимир молчал: все равно говорить было больше нечего. Мартемьянов, поглядывая на него, не спеша глотнул чаю, отодвинул бумаги, посмотрел зачем-то на счеты, подумал с минуту, сдвинув взъерошенные брови, – и вдруг крикнул:

– Эй, Ванька! Приведите вора давешнего!

«Приведите», – мельком отметил Владимир, чувствуя, как взбежали по спине горячие радостные мурашки. Значит, чертов сын, не только жив, но и на ногах держится… Прошло довольно много времени, Мартемьянов молча пил чай, Владимир все так же стоял у дверей, чувствуя, как от напряженного ожидания бухает, словно забивая невидимые сваи, сердце. Наконец послышался грохот приближающихся шагов из сеней. Дверь, стукнув, распахнулась, и двое мужиков, пыхтя, втащили связанного Северьяна.

Даже при тусклом свете керосиновой лампы было заметно, как сильно он избит. Все лицо было в темных пятнах и полосах засохшей крови, рубаха порвана в лоскутья, губы разбиты, но оба глаза были на месте, – что в первую очередь отметил Владимир. Правда, глаза эти были сплошными сизо-черными синяками, но блестели из-под вздувшихся век знакомым диковатым и по-прежнему непокорным блеском.

– Вот он, красавец, – спокойно сказал Мартемьянов, кивая на приведенного.