Родовое проклятье

Остальные же получали крошечное жалованье, едва сводили концы с концами, кое-как умудрялись платить за квартиру, питались чаем с вареньем (дамы) и водкой с солеными огурцами (мужчины) и щедро делились друг с другом всем, что имели. Владимиру эта жизнь нравилась; тем более что опасения его не сбылись и никто, даже желающие знать все и обо всех молоденькие статистки, не задавал ему вопросов о его прошлом. Здесь это было не принято.

Иногда по вечерам в их маленькую комнатку набивалось довольно большое общество. Сидели, ели, пили, смеялись, спорили об искусстве и расходились порой далеко за полночь. Именно тогда Владимир прочел Агронскому несколько отрывков из своих записей. Тот выслушал внимательно, посмеялся, одобрил и, сказав, что записки эти «весьма занимательны», посоветовал отнести их в газету. Владимиру такая мысль в голову не приходила, но деньги им с Северьяном были нужны. Он последовал совету трагика, и три очерка о крымских босяках и войне, к его удивлению, напечатали в местных «Ведомостях».

Вторым потрясением костромской жизни Владимира было неприкрытое внимание к нему ведущей актрисы театра Мерцаловой. Владимир, искренне восхищаясь яркой красотой и несомненным талантом молодой женщины, все же не был влюблен, но благосклонность актрисы к нему была настолько явной, что о ней уже говорил весь театр. Северьян даже заметил, что «грех такую даму невниманием обижать». Владимир тоже не видел смысла бегать от красивой женщины, и вскоре они с Мерцаловой начали встречаться в дешевой городской гостинице. Вскоре актриса намекнула ему, что они могли бы жить вместе как муж и жена, но Владимир под каким-то предлогом отказался, и второй раз начинать этот разговор Мерцалова не стала.

В репетициях, спектаклях, бенефисах и дивертисментах прошла зима, началась весна с шумным ледоходом на Волге, почернел и осел снег на тротуарах, влажные ветви деревьев покрылись нежными зеленоватыми почками. Северьян уже начал тянуть носом воздух и уверять, что в Крыму теперь «сущий рай начинается», подбивая барина к отправлению в путь. Но Владимир медлил. Во-первых, летом театр отправлялся на гастроли, и Чаев слезно уговаривал их с Северьяном ехать тоже, обещая выход даже последнему: статистов на мужские роли не хватало. Во-вторых, не хотелось оставлять Марию, которой, кажется, и в голову не приходило, что любовник готовится в свою обычную весеннюю дорогу. В-третьих… В-третьих, Владимиру тут просто нравилось.