Ритуал последней брачной ночи

Он силился вспомнить меня — и не мог. Что ж, еще одно очко в мою пользу.

— Так и будем стоять в дверях? — подстегнула я репортера.

Не дожидаясь, пока я захлопну за собой дверь, Сергуня побрел на кухню, на ходу подтягивая сползающие трусы. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Кухня была точной копией своего хозяина: худосочная и бледненькая, с традиционным наличием тараканов и — почему-то — кошачьего корма в самых разных его интерпретациях. От галет до баночного мяса. Сергуня вывалил в миску, стоящую возле мусорного ведра, светло-зеленые сухари, устроился на колченогом табурете и громко позвал:

— Я уже здесь, Сергей.

— Да нет, не вы. Иди сюда.

— Иди сюда! — сумасшедший репортер все еще не хотел угомониться. — Идисюда!

Я услышала мяуканье, а спустя мгновение между ног у меня проскочил облезлый кот, бывший в свои лучшие времена ангорским.

— Кушай, Идисюда, голубчик, — проворковал Сергуня. — Кушай, маленький!

— Как его зовут? — спросила я.

— Его зовут Идисюда, — со мной можно было и не церемониться, не то что с котом. — А вы кто такая?

— Я по поводу конфиденциальной информации. Бледная поганка от журналистики сразу же оживилась и энергично почесала в паху.

— Ага. Продажа детских органов в Румынию?

— Педофилия среди чиновников районных администраций?

— Крысы-мутанты на станциях метро? Семья каннибалов из Сертолова? Зарезали и съели агента по продаже загородной недвижимости?..

Эдак он перечислит все темы, волнующие буйнопомешанных из «Петербургской Аномалии»!

— Подождите… Когда я дал вам свою визитку?

— Позавчера. В дамском ватерклозете: Отель «Европа». Вы там сшивались целый вечер.

Сергуня переменился в лице. Он ощупал меня глазами, мысленно прикинул, как бы я выглядела в макияже и красном платье, поменял цвет глаз, поменял длину волос — и, кажется, вспомнил.

Я коротко кивнула головой

Его тело изогнулось дугой, как у эпилептика, а правая рука самопроизвольно и совершенно независимо от хозяина потянулась к хлипкому, обмотанному изолентой телефону.

— Не сейчас, — отрезала я.

Он метнулся в комнату и тотчас же вернулся снова: я даже не успела наподдать по тощему заду коту Идисюда.

Теперь в руках Синенко был зажат диктофон (тоже перетянутый изолентой), а на груди висел уже знакомый мне фотоаппарат. Диктофон был тотчас же водружен на стол и включен.

— Ну, рассказывайте, — севшим голосом пробормотал репортер.

— О том, как вы убили Олева Киви. Вы ведь за этим пришли сюда? Чтобы сделать признание, правда?

— Хорошо, что вы обратились к независимому журналисту, а не сдались властям… Что заставило вас совершить это убийство? Быть может, это старые счеты? Или вы действовали в состоянии аффекта?…

Если сейчас не остановить его, то он утонет в потоках собственного красноречия.