Резидент

Если бы ты заговорил, тогда у тебя еще оставался бы мизерный шанс выжить. Ты свою судьбу выбрал, когда немцам стал служить.

Смершевцы действовали слаженно, привычно. Было понятно, что вешать предателей для них привычное ремесло. Сколько таких иуд по всей Украине болтается… И не сосчитаешь! Веревка каждого отыщет!

Боец Миронов приподнял диверсанта, сержант Сорочан набросил ему петлю на шею.

— Не развяжется? — по-хозяйски поинтересовался Щербак, наблюдая за приготовлениями немного поодаль. — Помнишь, когда обершарфюрера вешали, чернявый такой фриц был, с крупным носом.

— Ну? — переспросил сержант Сорочан.

— Чего ну-то? Развязался узел!

— Так не страшно, все равно повесили ведь, — хмыкнул сержант.

— Повесили, — согласился старшина. — А только как-то хлопотно получилось. Он ведь тогда обгадился со страха, от него дерьмом разило! Дополнительные хлопоты вышли.

— Ну, этот, кажись, покрепче будет. Авось не обгадится!

— Может, надо было дать ему возможность облегчиться?

— Послушай, с каких это пор ты стал таким сердобольным? Может, ты ему еще и спиртику напоследок предложишь? Пусть предатели в собственном дерьме помирают! Отпускай его!

Боец разжал объятия: толстый гибкий сук слегка прогнулся под неожиданной тяжестью, веревка натянулась, и тело диверсанта, повиснув в воздухе, стало извиваться. Его лицо налилось кровью, открыв рот, он пытался что-то сказать.

— Никак все-таки исповедаться хочет? — предположил Тимофей.

— Товарищ капитан, а может, он хочет, чтобы мы его последнюю волю исполнили?

Диверсант продолжал хрипеть.

— Поднимите его!

Миронов приподнял диверсанта. Сорочан умело ослабил веревку, давая ему возможность отдышаться.

— Исповедоваться будешь или опять в петлю полезешь? Мне ведь все едино, меня за твою смерть наказывать не станут. Зато земля наша на одну гадину чище станет. Выбирай! — стиснув челюсти, злобно произнес Романцев.

— Хорошо, капитан, все расскажу. Твоя взяла! — выдохнул диверсант.

— Поставьте его.

С шеи диверсанта сняли веревку. Поставили на землю.

— Может, закурить дадите? — попросил он. — А то меня трясет всего. Знаешь, и под пулями приходилось лежать, и смерти не однажды в глаза смотрел, но никогда прежде такого страха не испытывал. Пули-то не видно, только свистнет где-то рядышком и в поле ушла. Если попадет, так даже не поймешь, что убит! А тут эта веревка, как врезалась в горло, как стала давить, как начала душу выжимать… — Сорочан свернул самокрутку, раскурил ее и сунул в рот диверсанту. Тот благодарно кивнул. — Ох, сладенькая!

— Развяжите ему руки, — приказал Романцев, — пусть покурит по-человечески.

Сержант развязал диверсанту руки, отступил назад, продолжая держать его на прицеле.