Николай II без ретуши

«Совершенно верно… Послушайте, Самарин, ведь Вы признаете Ее Величество и меня людьми верующими?»

«Да, государь, не только я, но вся Россия счастлива этим сознанием».

«Как же мы могли бы допустить возле себя человека такого, каким изображают Распутина? Ведь мы не дети».

«Государь, это человек хитрый, несомненно, он при Вас является не таким, каким его знает Россия. Ведь то, что он делает не при Вас, у всех на виду, хотя бы в последний его приезд».

«А между тем близостью к Вам, государь, он пользуется».

«Он у нас бывал, только редко».

«Государь, если каждому русскому человеку трудно молчать, зная обо всем этом, то каково же положение обер-прокурора Св. Синода? Молчание с его стороны было бы преступлением».

У государя показались слезы.

«Можно было бы удалить его из Петербурга», – сказал он.

«Государь, к этой мере уже прибегали, и пользы от нее не было. Тут нужна мера коренная, решительная, необходимо, чтобы все видели, что этому влиянию положен окончательный, бесповоротный конец».

(…) Наступило молчание. Государь поник головой. Через несколько секунд, показавшихся мне большим промежутком времени, государь сказал:

«Обдумав все, что Вы мне сказали, я все-таки прошу Вас принять должность обер-прокурора Св. Синода».

«Если, государь, несмотря на все соображения, которые я привел, Вашему Величеству угодно, чтобы я принял должность обер-прокурора, мне ничего не остается, как подчиниться воле Вашего Величества».

Государь просиял; с одной стороны, ему было приятно, что я согласился, с другой – что кончился тяготивший его разговор. Он встал и трижды поцеловал меня. Я поцеловал его руку.

В былые годы, в былые столетья Гришка Отрепьев колебал основы русской державы. Гришка Отрепьев воскрес в Гришке Распутине, но этот Гришка, живущий в других условиях, опаснее того…

Старец был доверчив и спокоен, где же его хваленое ясновидение? И что толку прорицать и читать в чужих мыслях, если ловушки самому себе разглядеть не умеешь? Сама судьба ослепила его, чтобы свершилось правосудие. (…)

Распутин глянул на меня удивленно, почти испуганно. В глазах его я увидел новое, незнакомое мне выражение. Была в них покорность и кротость. Он подошел ко мне вплотную и заглянул в лицо….Я выстрелил.

Перевернутый лицом вверх, он хрипел, и мне совершенно ясно было видно сверху, как у него закатился зрачок правого открытого глаза, как будто глядевшего на меня бессмысленно, но ужасно.

Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве… Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного.

Глухою осенью 1894 г. днем по Невскому проспекту шел молодой офицер с задумчивыми печальными глазами.