Конго Реквием

Гаэль, надвинув шапочку до бровей, подошла ближе, выбирая самые высокие стелы, чтобы прятаться за ними. Метрах в пятидесяти она остановилась и стала ждать. Она и вообразить не могла более подходящих декораций для своего сериала: безлюдное утро, силуэт в плаще, кладбище, чего уж лучше? Не хватало только, чтобы он появился с чемоданом в руке. Она уже начала прокручивать разные сценарии, – возможно, старый Морван был причастен к смерти кого-то из его близких или же Кац стремился отомстить за свою дочь…

Он вышел с пустыми руками, скользнул по аллее и исчез в сером воздухе. Через десять морозных минут Гаэль приблизилась к святилищу. Возбуждение согревало ее больше, чем пальто.

Мавзолей строгостью линий напоминал блиндаж. Над дверью была вмурована доска с тремя именами и датами, выгравированными золотыми буквами:

ФИЛИПП УСЕНО 1960–2006

ХУГО УСЕНО 1995–2006

Одна фамилия, один год смерти: семейная трагедия. Несчастный случай? Преступление? Коллективное самоубийство? Какая связь между Филиппом Усено и Эриком Кацем? Несет ли психоаналитик ответственность за эту гекатомбу? Был ли Усено пациентом, всю глубину отчаяния которого врач не смог оценить? А она сама – могла ли она быть связанной с этой трагедией?

Она сфотографировала доску мобильником, удостоверилась, что кованая дверь заперта, а потом удалилась, как мышка. Засунув руки поглубже в карманы, она поклялась, что больше не будет ничего себе воображать, пока не услышит Одри по телефону.

Второй день на Луалабе.

Ничего нового. Эрван уже понял, что это путешествие превратится в бесконечную череду однотипных часов, пейзажей и ощущений. Бóльшую часть времени – низкорослые джунгли, флуоресцирующая зелень, текущая к горизонту. Иногда – лес, деревья с высокими стволами, переплетением лиан и глубоко уходящими корнями. Потом снова равнины, изнемогающие от жара, иногда перерезанные пустынной тропой.

Приближаясь к берегу, они неизменно попадали в перенасыщенную влагой растительность, словно скрепленную в илистой воде нитками из коры. Мертвые деревья, кишащие насекомыми, крокодилы, более неподвижные, чем поваленные стволы, гниющие пироги… Кое-где появлялись брошенные хижины – они казались слепленными из глины и веток, как птичьи гнезда. Или их обитателей изгнали из этого мира, или род угас сам собой. Сейчас они двигались по пустому континенту. Нечто вроде месива, вымоченного в травах и грязи. Ад одиночества и безразличия, без начала и конца, без предела и границ.

Когда на него накатывал настоящий мандраж, Эрван сосредоточивался на пассажирах. Он уже вычислил неизменные этапы жизни на борту.