Конго Реквием

Молотки стучали, камень трескался, эхом отдаваясь вдоль штолен, ломая кости горе. И глаз не сомкнуть. Морван ловил себя на том, что сожалеет о своих самых жутких кошмарах.

Вместо снов он просто вспоминал, и это было хуже всего.

Клиника Стенли, март 1971 года.

– Доктор, эти мои галлюцинации… Я больше не могу…

– Мы же часто о них говорили. Я вам сказал, что…

Лежа на ковре, Грегуар с трудом сглотнул и пробормотал:

– Красивое, но… будто распадается. Черты правильные, но плоть пожелтелая и вся в язвах. От худобы проступили скулы и глазные впадины.

– Это все? Что-нибудь еще портит ее красоту?

Вопросы заставляли сосредоточиться на ней – яснее различать ее в глубине собственного сознания.

– Ее череп обрит. Видны бритвенные порезы на коже.

– Что еще вы видите?

– Доктор, вы знаете.

Воспоминания плющили ему грудь. Он умрет под этими плитами. Первые годы его детства.

Психиатр хранил молчание. Ни щипцов, ни анестезии: роды пройдут в страдании. Морван, двадцати пяти лет, наполовину сумасшедший, никогда не думал, что в Африке найдет… психологическую помощь. На протяжении многих лет он страдал галлюцинациями и приступами ужаса. Черный континент, который сам по себе был бредом в трех измерениях, оказался заодно и лекарством…

Он открыл глаза: на потолке крутился вентилятор, мерно и бесшумно. Роскошь в Конго. Обычно лопасти вращались с жутким скрипом, как если бы сам воздух вопил по мере того, как его кромсали на куски.

– Вы отыскали первопричину этих видений? – настаивал де Пернек.

– Нет никаких причин. Они у меня всегда были, я…

– Но они усиливаются с тех пор, как вы здесь, в Лонтано.

– Не совсем: с тех пор, как я в Африке.

– Значит, это совершенно не связано с вашим расследованием? С этим убийцей, на котором вы зациклились?

– Нет. Я уверен, что нет. Это связано с… этой землей, с народом.

– Что вы хотите сказать?

– Вы думали над этим?

– Только об этом и думаю.

Загипнотизированный острыми вращающимися лопастями, он почувствовал себя лучше. Говорить, дышать, говорить, дышать… Он выбрался из каменной ловушки, отдалился от лица, от креста, от бритвенных порезов…

– Думаете, эти приступы опасны?

– Для моего мозга – точно! – попытался он пошутить.

Психиатр встал со своего места. Теперь он нависал над ним.

– Увертки делу не помогут. Это опасно для кого? Для кого?

Камни вернулись. Удушающая жара в комнате. Прерывистое дыхание. И этот голос, витающий в духоте…

– Опасно для кого? – настаивал голос.

– Для нее, – ответил он наконец, с ощущением, что порезал себе рот.

– Вы опять ее избили?

– Я не люблю это слово.

– Оно не соответствует действительности?

– Когда это случается, я больше не в своем нормальном состоянии.

– А какое свое состояние вы считаете нормальным?

– Когда нет приступа.