Мост через огненную реку

– Какая наглость! Ты, вор, смеешь меня просить?

– Ваша светлость! – капрал явно сдерживался из последних сил, еще чуть-чуть, и заплачет. – Верьте слову, пьян был, ничего не помню, как есть ничего! Хозяин подтолкнул, не иначе. Да неужели же из-за кошелька паршивого… Хоть сто плетей дайте, только не позорных, ваша светлость…

Бейсингем внимательно взглянул на него.

– Сто плетей, говоришь? Знаешь хоть, о чем просишь? Или ты думаешь, что если у меня рука не с лопату, так и силы в ней нет? Я тебя так отделаю, что неделю пластом лежать будешь. Постой-ка и поразмысли еще – может, лучше тебе взять свои полтора десятка?

Энтони повернулся и встретил недоумевающий взгляд Галена.

– Ты чего-то не понял? – рассеянно осведомился он, но в глазах не то что чертики плясали, а гарцевал сам Хозяин со своей свитой.

– Ничего не понял. Если он оправдывается, то почему просит усилить наказание? И почему вообще так мало назначили? За воровство у офицера даже в Ориньяне бы разжаловали и шкуру спустили.

– Тут есть особые обстоятельства, – пояснил Энтони. – Знаю я этого капрала: драчун и бабник, но не вор. Наверняка он действительно был пьян до бесчувствия, а кошелек ему подложили, и все это понимают. Можно ему шкуру со спины спустить, но тогда он в глазах всех будет оклеветанным и невинно пострадавшим. А командир полка все делает очень тонко. Капрала этого он не любит, и не любит сильно, именно поэтому как бы проявляет снисхождение: все, мол, понимаю, пьян был, что с него возьмешь… А для трогарского унтер-офицера получить пятнадцать плетей со снисхождением, да еще за воровство – все равно как если бы тебе за твой подвиг с генеральским мундиром отец снял штаны и посреди лагеря выпорол прутом.

– Я бы после такого застрелился. – Теодор внимательно взглянул на унтера, молча ожидавшего, когда генерал снова обратит на него взор.

– В том-то и дело. Позор невероятный, после такого в армии ему оставаться нельзя, между тем ни отпускать, ни даже разжаловать его командир не собирается. Так что нашего капрала прямо-таки вынуждают либо дезертировать, либо руки на себя наложить.

– Подонок! – поморщился Теодор. – И дурак. Ему этот капрал при первой же оказии пулю всадит.

– Командир-то? Есть такое дело. Малость подросший Шимони, и, насколько мне известно, тут замешана женщина. Сам понимаешь, когда унтер у полковника бабу отбивает, тут уже не до порядочности и не до осторожности, надо так рассчитаться, чтобы никому неповадно… Но и у капрала есть лазейка – тот самый обычай, установленный моим прадедом. Оправдаться он никак не может – кошелек-то у него в кармане нашли. Но если честь для солдата важнее шкуры, он может попросить увеличить наказание, и чтобы наказывал не экзекутор, а командир полка. Тогда позора на нем не будет.