Реки не замерзают

Тот в белоснежном подряснике с золотым

крестом; борода его не седой паклей на груди, а как чистейший первый снег.

Он чувствует

себя послевоенным юнцом, да и одежда на нем теперь самая обыкновенная —

повседневная деревенская. Дорогой шубы, да золотых украшений — нет как нет.

— Батюшка,

благослови, — тянется он руками к священнику.

— А на что тебе

благословить? — отец Сильвестр пугающе строг. — На что тебя благословить, —

повторяет, — на какие добрые дела?

— Я не знаю, —

он чувствует себя совсем растерянным и вдруг спрашивает: — А где мой сын Иван?

— Так ты ж его

убил.

— Когда? —

спрашивает он и с ужасом понимает, что все так и есть, что он и убил. Только

как?

— А жену свою

кто, на слезы ее не смотря, в больницу взашей гнал к убийцам-врачам? То-то! Вот

тот убитый во чреве младенец и был твой сын Иван.

— Как же? Я

ведь не знал.

— Да все ты

знал, — отец Сильвестр строго грозит пальцем, — а ну-ка припомни!

Он вспоминает…

Плачет Анастасья, на живот свой указывает: ""Он ведь живой, Ваня, как же

его под нож?.. Теперь он сам плачет, и слезы его, как капли расплавленной

смолы, опаляют щеки, капают на грудь и прожигают до самого сердца…

— Говоришь, в

деревнях ваших жить некому? — продолжает отец Сильвестр. — Умирают деревни? А

что ж вы детей своих губите: они бы вам и землю пахали, и сеяли, и дома

строили. Ты все татар, да литовцев коришь, воюешь все с ними мыслями пустыми, а

ближних-то своих ты поберег? Ведь и их-то, если не делом, то словом, мыслью,

побил, да грязью зачернил. Начальники тебе плохи! Не по праву, де, и истине

правят. А сам-то в мыслях не мечтал о том? Не царствовал? Царствовал! Суд, да

расправу вершил? Было! А правый ли суд? То-то. Все у тебя плохи — воры да

пьяницы, все тебя не привечают, в гости не зовут. А ты-то кого позвал? Последним

с кем поделился? Кого из беды вызволил?

— Да что я

могу? Стар я уже, да гол как сокол, — он пытается оправдаться, но сразу видит

свое лукавство и неправоту. А отец Сильвестр тут же обличает:

— Беден, гол,

говоришь? Так и другие не лучше. Вот и позвал бы к трапезе своей. Жене-то,

помнишь, наказывал: ""что в печи, все на стол мечи""? Вот и сам бы так.

Не в богатстве дело, а доброте сердечной. Что по любви, от сердца открытого

делается — тому и ближний рад, и Господь за то наградит. Господь-то все

приемлет — и горбушку, с ближним разделенную, и копеечку последнюю, и слово

милосердное; Он и дела принимает и намерения приветствует; и труды почитает и

жертвы хвалит. Но только что ты сделал из этого? Ничего! Так что сам и есть

всему виной — и разрухи, и запустения, и всего доброго забвения.

Он ищет

оправданий, которых там, в его избе, куда взгляд ни кинь — пруд пруди. Но здесь

их нет. И совесть его, как власть имеющая, велит ему молчать… Он думает о жене,

— как она? — но не смеет спросить.